Рассказ распутина о том как - О творчестве Валентина Григорьевича Распутина

На вклейке в конце книги - фотографии из фотоархивов "Литературной газеты" и "Литературной России" фотографы А. Книга представляет собой литературно-критический, философский очерк, посвященный творчеству дважды лауреата Государственной премии СССР, Героя Социалистического Труда Валентина Распутина. Автор дает обзор его творчества начиная с ранних рассказов до философско-публицистической повести "Пожар" и недавних выступлений в периодике.

Значительное внимание в книге уделено исследованию женских образов, символике, раздумьям над такими понятиями, как жизнь и бессмертие, человечность, любовь. Современники часто не понимают своих писателей или не осознают их истинного места в литературе, предоставляя будущему давать оценки, определять вклад, расставлять акценты. Но в нынешней литературе есть имена несомненные, без которых представить ее уже не сможем ни мы, ни потомки.

Одно из таких имен - Валентин Григорьевич Распутин. Начиная говорить о всемирно известном человеке, большом мастере слова, творчеству которого посвящено немало статей и монографий, всегда поначалу опасаешься в чем-то повторить предшественников.

Но затем вновь перечитываешь произведения писателя, проникаешься ими и понимаешь, что повторения быть попросту не может, ибо каждая талантливая книга вызывает свои мысли, сообщает душе свое, единственное состояние; и уже герои ее окружают тебя, словно оживают, - с ними мысленно общаешься, соглашаешься или споришь, сочувствуешь или ненавидишь их.

И хочется рассказать об этом общении, об этом совсем новом мире другим, чтобы и они не прошли мимо, не упустили замечательную возможность обогатить свою душу, образовать ее. Тем, кто всерьез интересуется творчеством дважды лауреата Государственной премии СССР, Героя Социалистического Труда Валентина Распутина, сразу порекомендую обратить внимание на недавно вышедшие книги о нем, написанные Светланой Семеновой, Надеждой Тендитник и Николаем Котенко и выпущенные в свет к летию прозаика.

Но, конечно, не только и не столько в юбилее тут дело, сколько в тех причинах, которые побудили критиков вновь обратиться к творчеству писателя - творчеству с ярко выраженным, доминирующим нравственным посылом. Значит, в очередной раз назрела потребность говорить и размышлять об этических критериях, изменяющейся человеческой психологии, взаимоотношениях между людьми, наконец - о том смысле жизни, который так неустанно и так мучительно постигают герои и героини повестей и рассказов Валентина Распутина.

Рекомендуя глубоко интересующимся творчеством Валентина Распутина литературоведческое исследование Н. Тендитник, или портретный очерк Н. Котенко, или философское эссе С. Семеновой, в котором существует самостоятельный параллельный писательской мысли ряд все три книги называются одинаково: Но как бы умны и обширны ни были критические исследования, главное, конечно же, - книги самого Валентина Распутина. Если же это имя еще только входит в ваш культурный обиход и эти книги пока лишь приоткрыты вами, читайте их как можно внимательней, не торопясь; не бойтесь снова вернуться к прочитанному: И потом, когда вы будете уже знакомы со стариками Василием и Василисой, с Саней из рассказа "Век живи - век люби", с героем "Уроков французского" и с Марией, попавшей в беду; с умирающей старухой Анной и с Дарьей, вынужденной в конце жизни расставаться с родным домом; со светлой и трагической Настеной и с Иваном Петровичем Егоровым из "Пожара", - не думайте, что знакомство это и закончилось вместе с прочтением той или иной книги.

Нет, оно только началось, оно - навсегда. Не раз еще на помощь вам в трудную минуту жизни придут их мудрость и долготерпение, совестливость и доброта, умение понимать другого и жажда справедливости. Произведения Валентина Распутина состоят из живых мыслей. Мы должны уметь их извлекать хотя бы потому, что для нас это важнее, нежели для самого писателя: И здесь, думается, самое подходящее - читать его книги одну за другой. Но прежде чем перейти к творчеству прозаика, хотелось бы рассказать о нем самом: Это важно сделать и потому еще, что в очерках, рассказах, повестях Распутина немало автобиографичного, того, что он сам пережил, увидел и сумел потом воплотить в художественном слове, которое, обретя силу искусства, перестало принадлежать только ему одному и стало общим нашим достоянием.

Образование, книги, жизненный опыт воспитывают и укрепляют в дальнейшем этот дар, но родиться ему следует в детстве", - писал Валентин Распутин а году в иркутской газете "Советская молодежь".

И собственный его пример лучше всего подтверждает верность этих слов. Родился Валентин Распутин 15 марта года в Иркутской области, в поселке Усть-Уда, расположенном на берегу Ангары, в трехстах километрах от Иркутска. И рос в этих же местах, в приютившейся неподалёку по сибирским меркам , всего в полусотне километров от Усть-Уды, деревне с красивым, напевным именем Аталанка.

Этого названия мы не увидим в произведениях писателя, но именно она, Аталанка, явится нам и в "Прощании с Матёрой", и в "Последнем сроке", и в повести "Живи и помни", где отдаленно, но явно угадывается созвучие: Природа, ставшая близкой в детстве, оживет и заговорит неповторимым своим языком в книгах. Конкретные люди станут литературными героями. Поистине, как говорил В. Гюго, "начала, заложенные в детстве человека, похожи на вырезанные на коре молодого дерева буквы, растущие, развертывающиеся с ним, составляющие неотъемлемую часть его".

А начала эти, применительно к Валентину Распутину, немыслимы без влияния самой Сибири - тайги, Ангары "Я верю, что и в моем писательском деле она сыграла не последнюю роль: В большом автобиографическом очерке одной поездки "Вниз и вверх по течению", опубликованном в году по сути, самостоятельной повести , Распутин опишет свое детство, большое внимание уделяя именно природе, общению с односельчанами - тому, что считает определяющим при формировании души ребенка и его характера.

Сознательное детство его, тот самый "дошкольный и школьный период", который дает человеку для жизни едва ли не больше, чем все оставшиеся затем годы и десятилетия, частично совпал с войной: И хотя здесь не гремели бои, жизнь, как и везде в те годы, была трудной, временами полуголодной.

Но о тех же годах он скажет и более важное, обобщающее, что найдет затем отражение в его творчестве: Здесь же, в Аталанке, научившись читать, Распутин навсегда полюбил книгу. Чтение для него не было просто удовольствием, не требующим умственных усилий, или развлечением, - оно было и осталось работой над собою, и работой немалой. Читать для него - не значит просто пробегать глазами страницы, улавливая сюжетную канву, и уметь читать - не значит из букв уметь составлять слова.

По его убеждению, "читатель сам должен участвовать в событиях, иметь к ним свое отношение и даже место в них, чувствовать прилив крови от уважения. Культура чтения тоже существует, но не все ею владеют". Библиотека начальной школы была очень маленькой - всего две полки книг. Так что, во-первых, и библиотекой это можно назвать чисто условно, и понять человека, отвечавшего за книги, тоже можно: Но каждый из нас знает, какая это великая сила - страсть к чтению: Вот и Валентин Распутин вспоминает: Свое знакомство с книгами я начал Мы с приятелем одно лето частенько забирались в библиотеку.

Вынимали стеклину, влазили в комнату и брали книги. Потом приходили, возвращали прочитанные и брали новые За лето я настолько пристрастился к чтению, что, придя в школу, почувствовал себя несчастным человеком: А без книг я уже не мог. В то время я прочитывал все, что могло попасться на глаза, - будь то брошюра, обрывок газеты или плакат.

А когда перешел в пятый класс, учиться стал в районном центре. Там уже была библиотека. По сравнению с сельской - неплохая. И книги в ней были доступны". Перешел в пятый класс", - пишет Распутин. Когда будете читать его рассказ "Уроки французского", вспомните эту нейтральную, спокойную фразу. Ведь это был не тот обычный перевод из одного класса в другой, к которому все мы давно привыкли.

Это была целая история, и к тому же драматичная, полная переживаний. Окончив четыре класса в Аталанке и очень хорошо окончив, что было отмечено всей деревней, то по одному, то по другому поводу обращавшейся к самому грамотному ученику с просьбами , Распутин и сам, конечно, хотел продолжать учебу. Но школа, в которой были пятый и последующие классы, находилась только в районном центре Усть-Уда, а это - целых пятьдесят километров от родной деревни. Каждый день не наездишься - надо перебираться туда жить, одному, без родителей, без семьи.

К тому же, как напишет потом Валентин Распутин, "до того никто из нашей деревни в районе не учился. Матери трудно было одной в те почти голодные годы поднимать троих детей; не легче было и отпустить старшего из них, Валентина, практически в самостоятельную жизнь в таком возрасте.

Но она решилась и, как узнаем мы из рассказа "Уроки французского", съездила в райцентр, "уговорилась со своей знакомой, что я буду квартировать у нее, и в последний день августа дядя Ваня, шофёр единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, где мне предстояло жить, помог занести в дом узел с постелью, ободряюще похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.

Голод в тот год еще не отпустил Так без особых постоянных средств к существованию мать с оказией передавала раз в неделю хлеб и картошку, но их всегда не хватало , он продолжал учиться. А поскольку все он делал только на совесть "Что мне оставалось? Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным хоть один урок" , то и оценивали его знания только на отлично, кроме, разве что, французского языка: О том, как чувствовал себя подросток в незнакомом городе, о чем он думал и чем занимался, мы еще поговорим, перечитывая рассказ "Уроки французского", - сейчас мы вкратце очерчиваем лишь вехи биографии писателя до того времени, когда он всерьез займется литературной деятельностью, - тогда биография и творчество сплетутся воедино.

Но, не зная о том, как прошло детство писателя, чем оно было заполнено, невозможно глубоко, с полным пониманием читать его произведения. Поэтому мы и останавливаемся на некоторых моментах школьного периода его жизни: Усть-Удинскую среднюю школу Валентин Распутин закончил в году, А через два месяца, в сентябре, уже успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом первого курса историко-филологического факультета Иркутского государственного университета Он готовил себя к педагогическому поприщу, хотел стать хорошим учителем, и потому учился столь же примерно, как и раньше, много читал.

Затем, несколько лет спустя, отвечая на вопросы корреспондента: Вы сами как учились читать? Это наша общая беда, которая, насколько я вижу, продолжается и сейчас. Сначала сбивает с толку программа Не так даже программа, как общее отношение к литературе в школе - из милости. Затем властителями душ среди молодых становятся интересы круга. А они всякие, могут быть и дурного, и рыночного свойства, когда из противоречия нравится то, что недоступно. А годы между тем идут, формируется вкус отсутствие вкуса - тоже вкус , и все труднее возвращаться к тому, что должно быть прочитано в юности и служить ступенькой в развитии.

Если к 25 годам человек не вчитался ни в Толстого, ни в Достоевского, невольно появляется порог перед ними, все возрастающее отчуждение. Потребуются немалые усилия, чтобы его преодолеть". Для него самого любимыми остались по сей день Толстой, Достоевский, Бунин, Лесков, Тютчев, Фет И вообще - хорошая, умная книга: Годы учебы в университете проявили, оттенили его большую любовь к родной деревне, к тайге, к Ангаре, тем местам, где прошло раннее детство.

Казалось бы, так ли уж много они значат, эти четыре сотни километров от Иркутска до Аталанки? Но, как читаем в очерке "Вниз и вверх по течению", студентом он часто в навигацию добирался на пароходе домой, чтоб душа подышала вольно, отдохнула от суеты, набралась сил, "и эти поездки всякий раз были для него праздником, о котором он начинал мечтать еще с зимы и к которому готовился со всей возможной тщательностью: Первые публикации материалов Валентина Распутина в газетах не случайно совпали с годами учебы в университете, хотя само по себе занятие журналистикой, перешедшее затем в самостоятельное литературное творчество, сам писатель не считал предопределенным "В юности я совершенно не думал о литературном призвании".

Просто, когда однажды он оказался без денег остался без стипендии , ему предложили поработать, не порывая с учебой, в газете "Советская молодежь". Тридцатого марта года на ее страницах появился первый материал Распутина. С тех пор, особенно весь последующий, год, он публиковался часто, много писал о том, что было необходимо редакции, начиная от информации о сборе металлолома и заканчивая работой иркутской милиции.

Еще до окончания курса обучения в университете он стал официальным сотрудником газеты был зачислен на должность библиотекаря; это не мешало ему публиковать репортажи, заметки, очерки, что требует поездок, встреч с людьми, новых впечатлений. В альманахе "Ангара" стали появляться его очерки, из которых затем родилась книга "Край возле самого неба", выпущенная в году Восточно-Сибирским книжным издательством.

В предисловии к ней Анатолий Преловский писал: В этом убеждаешься с первых строк: В том же году в Красноярске выходит и книга очерков "Костровые новых городов"; часть ее была опубликована в иркутской "Советской молодежи", часть - в газетах Красноярска, куда Валентин Распутин переехал летом года: Но пройдет время, и писатель Валентин Распутин подойдет к публикациям бывшего журналиста В.

Распутина более критически, чем автор предисловия; он, как всегда сдержанно, без лишних эмоций, но четко оценит их: Действительно, в некоторых из очерков и репортажей тех лет трудно узнать нынешнего Распутина, философски подходящего к научно-технической революции, к взаимоотношениям между природой и человеком, и это естественно: Но уже и тогда, в работах, давно ставших для писателя пройденным этапом, чувствовалась именно распутинская интонация, мысль. Особенно это относится к вышедшей сразу после двух вышеназванных книге "Человек с этого света"; да уже и "Край возле самого неба" отличается от предыдущей, во многом по-юношески восторженной книги, большим вниманием к человеку, его внутреннему миру, к жизни как сложному, неоднозначному, неповторимому явлению.

Во мне словно проснулось авторское "я"", - скажет он потом. Первый рассказ, написанный Валентином Распутиным, назывался "Я забыл спросить у Лешки Он был опубликован в году в альманахе "Ангара" и затем несколько раз перепечатывался с него же, кстати, начинается и книга "Человек с этого света".

Газетные жанры, требующие опоры на точный факт и почти не допускающие домысла, фантазии, художественных обобщений, переставали удовлетворять Распутина. Ему хотелось большей свободы самовыражения. А ее могла дать только художественная литература, не журналистика. Но, как мы узнаем затем от самого писателя, "очерк не получился - получился рассказ. Об искренности человеческих чувств и красоте души".

Иначе, наверное, и не могло быть - ведь речь шла о жизни и смерти. На лесоповале упавшая сосна случайно задела парнишку, Лешку. Поначалу ушиб казался незначительным, но вскоре возникла боль, ушибленное место - живот - почернело. Двое друзей решили сопровождать Лешку до больницы - полсотни километров пешком. В пути ему стало хуже, он бредил, и друзья видели, что это уже не шутки, им стало не до отвлеченных разговоров о коммунизме, которые вели они до этого, ибо они поняли, глядя на муки товарища, что "это игра в прятки со смертью, когда ищет смерть и нет ни одного надежного места, куда можно было бы спрятаться.

Вернее, такое место есть - это больница, но до нее далеко, еще очень далеко". Лешка умер на руках у друзей. И в рассказе, пусть еще и в зачаточном состоянии, присутствует то, что станет затем неотъемлемым во всех произведениях Распутина: Луна, вытаращив свой единственный глаз, не отводила от нас взгляда.

Слезливо мигали звезды" ; мучительные раздумья о справедливости, памяти, судьбе "Я неожиданно вспомнил о том, что еще забыл спросить Лешку, будут ли знать при коммунизме о тех, чьи имена не вписаны на зданиях заводов и электростанций, кто так навсегда и остался незаметным. Мне во что бы то ни стало захотелось узнать, вспомнят ли при коммунизме о Лешке, который жил на свете немногим больше семнадцати лет и строил его всего два с половиной месяца".

По трем первым книгам явно виден переход Валентина Распутина от журналистики к художественной литературе. На смену восторгу всепокоряющим могуществом человека в "Костровых новых городов" приходит более глубокий психологизм "Края возле самого неба", который усиленно развивается затем в "Человеке с этого света", особенно в рассказах "Мама куда-то ушла", "Василий и Василиса".

Не просто край в Саянах по имени Тофалария предстает перед нами в своей неповторимой красоте, не только его легенды и сказания оживают в рассказах, но появляются люди со своим загадочным, хотя и простым с виду внутренним миром - люди, которые собеседуют с читателем, не оставляя его равнодушным к своей судьбе, мечтам, жизни. Едва очерченные их портреты в рассказе "В Саяны приезжают с рюкзаками" дополняются живописными мазками в облике старой охотницы, не умеющей и не желающей понимать, зачем бывают на земле войны "Продолжение песни следует" ; глубже становится тема единства человека и природы "От солнца до солнца" , тема взаимообогащающего общения людей друг с другом "На снегу остаются следы".

Именно здесь появляются впервые образы распутинских старух - камертонные, ключевые, стержневые образы дальнейших его произведений. Такова старая тофаларка из рассказа "И десять могил в тайге", у которой "было четырнадцать детей, четырнадцать раз она рожала, четырнадцать раз платила за муки кровью, у нее было четырнадцать детей - своих, родных, маленьких, больших, мальчиков, девочек, парней и девок.

Где твои четырнадцать детей, старуха? Где твои четырнадцать детей?.. Двое из них остались в живых Уж все о них и позабыли - сколько лет минуло; все, но не она, не мать; и вот она вспоминает каждого, пытается вызвать их голоса и лики из небытия, не дать им навсегда раствориться в вечности: Как только выдержало ее сердце те смерти!

Все это было давно, еще в начале века, "когда вся Тофалария лежала в объятиях смерти". Старуха видит, что теперь все по-другому, она дожила, - может быть, потому и дожила, что "оставалась их матерью, вечной матерью, матерью, матерью" и, кроме нее, никто не помнил о них, а ее и держала на земле эта вот память и необходимость оставить ее после себя, продлить во времени; потому и называет она своих внуков именами умерших детей, словно возрождает их к новой жизни - к другой, более светлой.

Ведь она - мать. Такова и умирающая шаманка из рассказа "Эх, старуха Давно уж она не шаманит; ее любят, потому что хорошо умела трудиться вместе со всеми, добывала соболя, пасла оленей. Что же мучит ее перед смертью? Ведь она не боится умирать, потому что "выполнила свой человеческий долг Но только такого, биологического продолжения ей недостаточно; шаманство она считает уже не занятием, а частью культуры, обычаев народа и потому боится, что оно забудется, потеряется, если она никому не передаст хотя бы внешние его приметы.

По се мнению, "человек, заканчивающий свой род, несчастен. Но человек, который похитил у своего народа его старинное достояние и унес его с собой в землю, никому ничего не сказав, - как назвать этого человека?.. Снова тема памяти, непрерывности, одна из важнейших тем в дальнейшем творчестве прозаика.

В этих рассказах она только начинается, чтобы потом поразить нас своею философской глубиной, истинной высотою и истинным величием в "Прощании с Матёрой". Не все исследователи творчества Валентина Распутина одинаково относятся к этому, начальному периоду его литературной деятельности, и это естественно. Но все же трудно согласиться, например, с Н. Котенко, который в своей книге пишет, что "упрощенность и построенность, придуманность коллизий соседствуют в ранних рассказах с мелодраматизмом и наивным философствованием Вместо анализа внутреннего мира человека - поверхностная аффектация, вместо чувств - их названия"; "во всем видится еще неопытность, нащупывание своих путей и решений А это уже присутствует в ранних рассказах Валентина Распутина, в том же "Продается медвежья шкура!

Котенко излишне строг и даже порою несправедлив, говоря, что "ни о каком психологизме, пристальном внимании к человеку в его повседневности Если сравнивать ранние рассказы с последующими повестями, принесшими писателю всемирную славу, - может быть, и так.

Но для того чтобы вырос колос, надо бросить в землю зерно; конечно, оно меньше будущего всхода, но это никого не удивляет. Ведь если в "Рудольфио" перед нами предстает драма подростка, девочки Ио, впервые столкнувшейся с взрослой жизнью и получившей первые ушибы от этого столкновения, то в рассказе "Мама куда-то ушла" - целая трагедия совсем маленького человека, вдруг осознавшего, что такое одиночество. Казалось бы, чем интересен он, этот мальчишка, герой рассказа, нам, взрослым?

Так ведь и не о нем речь - о душе, о ее вхождении в мир, об открытии ею впервые того, к чему все мы почему-то привыкли, но к чему, быть может, и не надо, и нельзя привыкать. До создания этих и других рассказов в жизни Валентина Распутина, работавшего тогда специальным корреспондентом в редакции газеты "Красноярский комсомолец", произошло знаменательное событие, во многом определившее его дальнейшую судьбу, - Читинский зональный семинар начинающих писателей.

Он состоялся в сентябре года. О том, насколько семинар-совещание был представительным, говорят хотя бы фамилии его руководителей: Виктор Астафьев, Анатолий Иванов, Антонина Коптяева, Виль Липатов, Михаил Львов, Сергей Наровчатов, Юрий Рытхэу, Марк Соболь, Владимир Чивилихин Участником его был и будущий знаменитый драматург Александр Вампилов, с которым Распутин познакомился еще в университете, в году, и который стал большим другом писателя.

Память об этой дружбе, которая длилась вплоть до трагической гибели Вампилова в году, в летнем возрасте, Распутин бережно хранит и по сей день; кстати, свой рассказ "Уроки французского", о котором мы уже упоминали, он посвятил матери Александра Вампилова, педагогу Анастасии Прокопьевне Копыловой.

На совещании в Чите, куда Распутин приехал с пятью рассказами, он был определен в семинар, руководимый Владимиром Чивилихиным, которого писатель не без оснований называл потом своим "крёстным литературным отцом".

Трудно переоценить, насколько важно было человеку, делающему по сути первые шаги в литературе, хотя и имеющему немало публикаций в газетах, услышать профессиональное мнение о своих рассказах , свежим взглядом увидеть их достоинства и недостатки, получить, наконец, моральную поддержку. Совещание было не просто полезным, но и счастливым для писателя событием - не только потому, что в те же дни его публикации появились в столичной печати рассказ в "Комсомольской правде" и очерк в "Огоньке" , но и потому в первую очередь, что поверили в его талант прозаика.

Эту высокую оценку дал ему руководитель семинара. В числе других Распутин был рекомендован в члены Союза писателей СССР весной года он получил членский билет. По итогам семинара его рассказы "Я забыл спросить у Лешки Вступление к одной из первых его книг так и начинается: Встречи, само по себе общение с коллегами, новые, более высокие критерии мастерства - все это дало себя знать. Распутин еще продолжает публиковать очерки, но большая часть творческой энергии уже уходит на рассказы: И как итог всего этого периода - одно из замечательных произведений Валентина Распутина вообще и лучшее его произведение тех лет в частности: Рассказ этот впервые появился в еженедельнике "Литературная Россия" в самом начале года и с тех пор неоднократно перепечатывался в книгах.

В нем как в капле воды собралось то, что не повторится в точности потом, но с чем мы тем не менее не раз еще встретимся в книгах Валентина Распутина: Всю жизнь прожили рядом Василий и Василиса. Рядом , но не вместе , потому что тридцать лет он живет в амбаре, она - в избе с выросшими детьми, и даже разговора между ними не получается. Не смогла Василиса простить мужу давней, довоенной еще обиды.

Да и обида ли это, не большее ли? Однажды, напившись, "он схватил топор, лежавший под лавкой, и замахнулся. Василиса до смерти перепугалась, закричала не своим голосом и выскочила из избы. В ту ночь у нее случился выкидыш. Вернувшись домой, она растолкала Василия и показала ему на порог:.

Двадцать лет прожили они вместе, у них было семеро детей, но то, чему теперь стал виной Василий, - гибель будущего ребенка - она не смогла простить. И на войну проводила без слез, и встретила потом без радости, и на порог так и не пустила. Он работал на золотых приисках, уходил в тайгу, пытался вновь устроить свою личную жизнь вместе с доброй хромоногой Александрой, - Василиса словно ничего не замечала.

Кажется, все у них теперь настолько разное, что нет ни одной точки соприкосновения, пересечения. Это подчеркивается и описанием их ритма жизни, окружающего быта. Василиса просыпается рано и, одевшись, "срывается и начинает бегать. Она затапливает русскую печь, лезет в подполье за картошкой, бежит в амбар за мукой, ставит в печь разные чугунки, готовит пойло для теленка, дает корм корове, свинье, курам, доит корову, процеживает сквозь марлю молоко и разливает его по всевозможным банкам и склянкам - она делает тысячу дел и ставит самовар".

Единственное, как в бане, маленькое окошечко в его амбаре на ночь занавешено: Василий не любит лунный свет, ему кажется, что от луны несет холодом. Кровать стоит изголовьем к окошечку, по другую его сторону стоит столик. У дверей на гвоздях развешены охотничьи и рыболовные снасти Он одевается молча, совсем молча - не пыхтит, не кряхтит, не стонет". Что не дает ему вовсе уйти? Не теперь, когда совсем старым стал, - раньше что не давало? Боязнь и нежелание оставить детей?

Так они выросли, сами родителями стали. Неумение устроить жизнь в другом месте? Вряд ли это сдержало бы. Чувства, питаемые им к Василисе? Но главное, видимо, в том, что не давала покоя вина , осознанная им, тот моральный долг, который нечем ему вернуть жене, кроме как - самим собою. Ему оставалось только жить, и Василий жил, из слишком задумываясь с годами о том, почему он живет именно так и именно здесь: И только к концу рассказа мы догадываемся, в чем она, мудрость этого простого надо.

Он, Василий, не мог умереть вдали от жены. Грех, совершенный им десятилетия назад, был столь велик, что даже жизнью его не искупить: И только когда смерть заглядывает в этот амбар к старому больному человеку, только тогда и Василиса в состоянии - нет, не забыть! Он улыбается, лежит и улыбается". Не так жизнь прожита - но о том живым и судить. Для него главное - так хотя бы умереть, не унести с собою ту тяжесть, которая висела на душе долгие десятилетия.

И она это понимает. Глубинная, корневая этика диктовала свои законы, не подчиниться которым нельзя. Семенова очень точно, на мой взгляд, охарактеризовала эту особенность произведения, сказав: Здесь особенно сильна чеховская традиция стяжения больших жизненных объемов в одну точную деталь и эмоционально насыщенный образ".

С рассказа "Василий и Василиса" начинается новый период в творчестве Валентина Распутина, который к этому времени уже перешел на профессиональную литературную работу. Он стал самостоятельным писателем, прозаиком - со своим стилем, своим взглядом на мир, своей эстетической концепцией, которую в дальнейшем будет активна утверждать. А летом того же, года в печати появляется повесть "Деньги для Марии", сразу привлекшая к тридцатилетнему автору пристальное внимание критики и принесшая ему всесоюзную славу.

Повесть "Деньги для Марии" впервые была опубликована в году в альманахе "Ангара". Сразу же, через месяц, она появилась и в журнале "Сибирские огни", а в следующем году вышла отдельной книгой в столичном издательстве "Молодая гвардия".

До этого, как мы уже знаем, Валентин Распутин работал в редакциях газет, написал и опубликовал немало очерков и рассказов, был принят в Союз писателей СССР и даже выпустил три книги. Однако не с предшествующими, хотя и очень удачными в большинстве случаев публикациями, а именно с повестью "Деньги для Марии" связывает критика появление в литературе большого, самобытного писателя; ее же, первую свою повесть, считает началом нового этапа в творчестве и сам автор.

То основное, именно распутинское и ничье больше, что угадывалось в рассказах, здесь проросло явно, сильно, упруго, чтобы затем утверждаться в последующих повестях: Эти извечные нравственные категории, воплощенные в образах героев, писатель затем будет исследовать постоянно. Есть произведения, удерживающие внимание лишь движением сюжета - интригой, быстрой и частой переменой ситуаций, динамизмом действия. Основное в них - движение души, ее самостоятельная жизнь. И настолько движение мощно, настолько жизнь драматична, что затем уже невозможно выйти из этого потока, как невозможно бывает отказать в именно к тебе обращенной просьбе, не заметить именно на тебя направленный взгляд.

У Марии, продавщицы единственного на всю деревню магазина, ревизор обнаружил недостачу, и немалую, - в тысячу рублей. Надо срочно, в течение пяти дней, вернуть их в кассу, иначе Марии не миновать тюрьмы. В доме таких денег отродясь не было, и муж Марии, тракторист Кузьма, решает собрать эту тысячу, как говорится, с миру по нитке, взять в долг у кого только можно. Как видим, внешне ситуация предельно проста. Но ведь и жизнь сама по себе, в сущности, проста.

Сложность ее в том, что все мы, создающие друг другу трудности и приносящие счастье, - разные. И чужая беда, как, может быть, ничто другое, высвечивает в каждом его истинное внутреннее лицо.

Беда - как надлом, боль, разлад: И можно ли спокойно жить, зная о том, что рядом кто-то страдает? В "Деньгах для Марии" Распутин взял момент, когда сама жизнь словно застыла в недоуменном немом вопросе: К тому же не насовсем, а в долг, - и не дать? Тем самым признать преобладание условной, временной ценности над ценностью непреложной и постоянной, единственно неизменной - человеком?

Да может ли такое быть? Повесть начинается с того, что Кузьме снится сон: Но как только на ее пути попадается дом, в котором есть деньги, срабатывает какое-то неизвестное ему устройство, и фары загораются. Он снова стучит в окно, и снова его спрашивают:. Столько раз Кузьма думал об этом наяву, что мозг уже и во сне не в состоянии вырваться из плена давящей мысли, на время затмившей и омрачившей все иные.

Он обошел всю деревню, но нужной суммы так и не набрал, хотя знал, что в деревне она есть, точно есть. Но коль не дают - силой не возьмешь, да и не таков Кузьма, чтоб силой брать. И вот появилась во сне эта машина, как бунт воспаленного мозга, как детектор совести и одновременно нечто, совершающее надзор за неукоснительным исполнением нравственного закона: Действие повести ограничено всего пятью днями.

Но каждый из них намного, на годы длиннее, нежели в обычном течении времени: Когда видишь, как Мариины "ребятишки, все четверо, выстроились возле русской печи строго по порядку - один на голову ниже другого", как они, "не отрываясь друг от друга, будто связанные, тычутся в углы", словно заранее уже боясь расстаться, - не задумываешься о том, прошлое они или будущее, - они не виноваты, они, скорее, наоборот - воплощенный лик вины, который должен был бы преследовать тех, кто дал ему воплотиться.

Но и Мария тоже не виновата. Не только потому, что денег она не брала и что неопытна в торговом деле, но и потому в первую очередь, что случившееся произошло не просто с позволения , но и, если разобраться, по вине всей деревни. Ведь все же знали, что "магазин был как проклятый - уже сколько народу пострадало из-за него!

Знали, но просили Марию стать за прилавок, потому что измаялись; после Розы никто не хотел "план на тюрьму выполнять", магазин был закрыт, и "лаже за солью, за спичками приходилось ехать за двадцать верст в Александровское", теряя день, а то и два. Просили, зная, что Мария совестлива - не откажет. И она не отказала, более того, сделала магазинчик своего рода бытово-событийным центром деревни - и "бабы собирались даже тогда, когда им ничего не надо было покупать", и "мужики зимой перед работой заходили сюда курить Значит, те, кто отказывался помочь попавшей в беду Марии, и от себя в чем-то отказывались , добровольно решаясь стать навсегда не такими, как были: Каковы вы, люди, если сильные, здоровые, не бедствующие, не голодные не хотите все вместе помочь одному страдающему?

Почему обкрадываете себя, лишая возможности еще раз убедиться в том, насколько вы сильны вместе, когда беда перед вашим единством отступит? И кто знает, от чего больше страдает Мария - от конкретной ли, имеющей цифровое обозначение недостачи, или же от того, что отравило ее душу: Одно дело, когда она, только узнав о подсчетах ревизора, "плакала, жалея и проклиная себя, и, плача, хотела себе смерти", - это была естественная реакция, вызванная потрясением, естественный эмоциональный срыв, когда надо сбросить опасное напряжение.

И совсем иное - когда она направилась за помощью к давней подруге Клаве, но вместо помощи услышала лишь оплакивания, как будто ее, Марии, уж и нет, как будто судьба ее решена и осталось только смириться с этим нелепым решением; когда Надя Воронцова, вместо которой Мария и пошла-то в этот магазин, стала, не выказав даже сочувствия, ругать ее Именно после этого "больше она не верила, что у Кузьмы что-нибудь выйдет с деньгами".

И будто в голову не приходило отказывавшим, какой это тяжкий грех - может, один из тягчайших - загубленная по твоей вине вера. Определяя для себя главное в повестях Распутина, Сергей Залыгин пришел к выводу, что это - "законченность его произведений", и применительно к героям "Денег для Марии" еще раз подтвердил, что и здесь "каждый в своем отношении к чужой беде совершенно конкретен: Да, это одна из особенностей таланта Валентина Распутина - создавать точный, психологически завершенный портрет героя, даже если герой этот в произведении выполняет чисто служебную, вспомогательную роль, в повести глазами Кузьмы это, кстати, одно из немногих произведений Распутина, где главным героем является мужчина мы видим целый ряд односельчан, к которым он обращается за помощью, и нет в том ряду ни одного проходного образа.

Каждый раскрывается, и вот тут-то мы крупным планом, до мельчайших подробностей видим: Все знали, что "больше половины из тысячи он с грехом пополам достал. Ходил унижался, давал обещания, где надо и не надо, напоминал о ссуде, боясь, что не дадут, а потом, стыдясь, брал бумажки, которые жгли руки и которых все равно было мало"; знали, что оставалось не так уж и много, столько, сколько у них есть , но Те, кто мог дать, - и так дали что было: И смотрел он на Кузьму со страхом, что Кузьма может не взять.

Кузьма взял" ; даже прикованная к постели тетка Наталья, приготовившая деньги "на смерть" "чтоб поболе народу пришло и подоле меня поминали" , и та "протянула ему деньги, и он взял их, будто принял с того света", - она понимала их необходимость для живой Марии; что сумел, сделал председатель, отдавший свой месячный оклад и призвавший сделать то же колхозных специалистов.

А те, кто не хотел помочь Кузьме и Марии, без особого труда нашли причины и оправдания. Но - чему оправдания: Степанида, жалеющая на словах "Мне Мария как родная. Да я бы для нее последнего не пожалела" , не только последнего, но и лишнего, не нужного на сей день не дает, боясь расстаться со своими сотнями.

И ведь, как подмечает председатель, самой теперь взять их нельзя, "ни холеры на них не купишь. Люди увидят, поймут, что обманула. Так и будет по рублю таскать. Сама себе наказание придумала и у людей из доверия вышла". Директор школы хотя и дает сотню, но взамен душу выматывает нравоучениями да требованием какого-то сверхуважения к себе, словно он не взаймы дает, а подвиг совершает.

И главное-то для него - не помощь сама по себе, а, во-первых, возможность остаться довольным собою и, во-вторых, боязнь, что люди обвинят его в жадности, - так лучше уж "от щедрот" малую толику дать, чем ловить на себе косые взгляды.

Они оттеняют, гипертрофируют, подчеркивает щедрость щедрых и скупость скупых. Но не это важно в конечном счете для Распутина, а то, что "через отношение к деньгам, к человеку в беде обнаруживаются какие-то важные и часто тревожные приметы современного состояния мира", "отношение к ним оказывается еще достаточно точным показателем качества человека" С. Тот же Кузьма, сам не умеющий отказывать и сам нравственно светлый, так же по-доброму думает и о других, веря в понимание, которое не нуждается в словах: Он представлял себе свой обход так: Уже одно то, что он пришел, должно было сказать людям все".

Но Кузьма оказался слишком светлым для уже сереющего мира; даже этот луч, более сильный и настойчивый, нежели Мариин, устал пробивать непредвиденный, невесть когда спустившийся туман. И тогда все стало безразлично. Произошло это скорее даже не от неверия в успех, а от невысказанной, неосознанной обиды, в которой он и сам-то себе не хотел признаваться, словно боясь разочарованием в людях обидеть и их.

Сам Кузьма к деньгам "относился очень просто: Он был доволен тем, что имел". И именно потому, что Кузьма с уважением относится к тому, что надо, для жизни, и с иронией - к прочему, без чего течение жизни не прекратится, на протяжении всей повести, несмотря на тревогу, нас не покидает надежда, что именно он, Кузьма, и одолеет беду.

Не только потому, что "без Марии ему жизни не будет", но и потому, что основная его внутренняя установка, его стержень - человечность, естественная доброта. А то, что несчастье стряслось с близким ему человеком, голос которого: Случись подобное с кем-либо другим, он и тогда бы не сумел отойти в сторону, сделать вид, что его не касается; духовная его гармония настолько прочна, что он попросту не умеет жить не в ладу с собою, с совестью.

В свое время критик Игорь Дедков, назвавший свою статью о творчестве Распутина "Продленный свет", пришел к выводу:. Он не разделяет мрачного взгляда на человека, на изначальную, неустранимую "порочность" его природы.

В героях Распутина и в нем самом есть поэтическое чувство жизни, противостоящее низменному, натуралистическому ее восприятию и изображению". Немало порочных натур встречается на пути Кузьмы, но порочность - это то, что осталось от некогда целого, здорового, и потому в конечном счете она не в состоянии затмить, забить собою нравственный свет, излучаемый душевно укрепленным человеком.

Наконец, именно он, этот "продленный свет", позволяет не сокрыться во тьме разлада и другим, стоящим на грани: Мы не видим в повести брата Кузьмы, Алексея, давно живущего в городе, хотя и знаем, что характеризуют его нелестно. Мария "переночевала там две ночи, а потом, вернувшись, сказала, что лучше жить у чужих"; да и односельчанин, наведавшись к Алексею, пожаловался потом Кузьме: И то, что Алексей не приехал на поминки родного отца, и то, что Кузьма не был у брата семь лет, и то, что "брат постепенно забывал свою деревню, а стало быть, и свое детство, а деревня постепенно забывала, что был у нее когда-то такой человек", - все это говорит, конечно, не в пользу Алексея.

И все ж, когда Кузьма, поняв, что в деревне денег ему больше никто не даст, решает использовать последний шанс - поехать в город к брату, - мы, несмотря на твердое убеждение Марии, что не даст он, все-таки благословляем Кузьму и пусть немного сомневаемся в удаче, но все же желаем ему успеха, ибо брат пока еще находится в луче "продленного света", излучаемого самим Кузьмой.

И Распутин, не лишая ни нас, ни героя последней надежды, оставляет финал повести открытым: Кузьма приезжает-таки в город, находит дом брата, стучит в дверь Даже если Алексей даст недостающие злосчастные сотни, которые у него, конечно же, есть а коль нет, то можно на пару месяцев - всего-то! С Кузьмой и Марией, из последних сил удерживающими в себе веру в людей и в справедливость ибо если происходящее с ними как в бреду, как в кошмарном сне - справедливо, тогда лучше не надо ее вовсе, такой вот "справедливости", карающей невинных ; с их четырьмя ребятишками, уже впитавшими в души долю незаслуженного страха, который нескоро теперь выветрится и уж точно никогда не забудется; с теми, кто своим неучастием, равнодушием позволил случайно занесенному топору уже коснуться живого тела семьи Кузьмы и Марии Ведь когда старый дед Гордей говорит, что надо, чтоб люди на себя надеялись, а не на деньги, он не только то имеет в виду, что все стали покупать в магазине и потому разучились мастерить, "руками двигать", "на иждивение перешли", но и то в первую очередь, что - на себя: Доводилось ли ранее Кузьме за столь короткий срок испытывать столько неудобств и унижений, на которые ради лишь себя одного он, наверное, и не пошел бы?

Одно только путешествие в поезде чего стоит: Не говоря уж о том стыде, который пережил он перед своими: Нет, не доводилось ему ранее так немилосердно, до отвращения, насиловать себя, испытывать столько унижений. Потому и устала его душа, и показалось Кузьме, "что он остался один на всем белом свете - он даже подумал: Потому и в избе их, в доме, в этом гармоничном дотоле микрокосме, стало "тихо и боязно". Словно весь мир, удрученный и пришибленный происходящим - мир и внутренний и внешний, - замолк не столько в ожидании ответа на вопрос "Что будет?

И даже ветер, постоянно сопутствующий Кузьме, воспринимается не как живое движение природы, а как символ чего-то разметающего, развевающего, рассеивающего былые представления и веры, надежды, связи. Дома "километров двадцать подряд одно и то же: Хотя "ветер не может иметь никакого отношения ни к истории с Марией, ни к поездке в город, он дует сам по себе, как дул, наверное, и в прошлом и в позапрошлом году, когда у Кузьмы с Марией было все хорошо, и тем не менее Кузьма не может отделаться от чувства, что одно с другим связано и ветер дует не зря".

Да, здесь природа, ее состояние, как это и всегда бывает в повестях Распутина, не только оттеняет движение души героя, но и продолжает его, словно выводя за пределы самого человека и распространяя на весь окружающий мир, который не может быть покойным, если значительнейшая часть его - человек - в смуте, надломе, дискомфорте. Однако, в отличие от других повестей, в "Деньгах для Марии" Распутин выводит такие явления природы, как ветер и снег, из пейзажного ряда, ставит их в ряд героев, - особенно ветер, который на протяжении всего произведения выполняет значительно более важную функцию, нежели только подтверждение неспокойного, нервного состояния Кузьмы и Марии: Это - символ надчеловеческого протеста, ибо недолгая предстоящая разлука не является только лишением Марии самой надежной, необходимой, да и, в сущности, единственной для нее опоры, но и заключает в себе драму куда более глубокую, не могущую не вызвать этого протеста: Хотя души эти до конца, из последних сил, вопреки всему хотят остаться светоносными: Это - последнее, что он может для них сделать, потому что и на протяжении всей повести не они пытались помочь Кузьме, а он давал им возможность помочь, - даже во сне, когда снится ему, "будто идет общее колхозное собрание, на котором обсуждается вопрос о деньгах для Марии", он видит их добрыми, и в доброте этой - равными: Но - каждый; только тогда будет ясна вся позорность выбора: Как можно тут будет выбирать, и какие причины можно будет придумать для отказа?

Да и у кого хватит совести отказать? Увы, и этот сон в поезде остался лишь невостребованной возможностью спасения, которого деревня возжаждет очень скоро и потому, что снова опечатают недоброй памяти магазин, и потому, что ситуация с Марией как острыми ножницами обрезала и без того поредевшие нити доверия друг к другу, и потому, наконец, что несправедливость, раз пришедшая в деревню и не получившая отпора, повадится теперь в нее ходить часто.

Первая повесть Распутина принесла ему не только признание читающей публики и критики послесловие к ней Феликс Кузнецов назвал: Затем, когда появятся "Последний срок", "Живи и помни", "Прощание с Матёрой", "Пожар", первая повесть словно бы немного растворится в свете славы "младших сестер" и в спорах, возникших вокруг них. Но всегда, какую бы из этих книг Валентина Распутина вы ни взяли в руки, цепочка ассоциаций приведет вас именно к "Деньгам для Марии", к этому болевому, тревожному вопросу: Повесть, которую сам Валентин Распутин назвал пока главной из своих книг, начинается с фразы: В точности такая же фраза - "Ночью старуха умерла" - есть и в раннем рассказе писателя "Старуха".

Размышляет о смерти старый Василий, задаваясь вопросом "Почему человек на белый свет приходит ночью и уходит ночью? Практически только о смерти думает на протяжении всего рассказа "И десять могил в тайге" старая тофаларка.

Одна из основных тем всей мировой литературы: Но у Распутина она становится самостоятельным сюжетом: Да, умирает на руках у друзей юный Лешка "Я забыл спросить у Лешки До обидного глупо, несправедливо, случайно гибнет от старой мины мальчик "Там, на краю оврага". Играет в прятки со смертью охотник "Продается медвежья шкура!

Но совершенно по-иному - естественно , мудро и спокойно, принимая как нечто природное, должное, нормальное, думает о предстоящем уходе восьмидесятилетняя старуха в рассказе "Человек с этого света". И сам Распутин, создавший галерею прекрасных образов старых женщин - носительниц и хранительниц народных традиций, образов, самого уклада, - признавал: Тема смерти для него не столько, может быть, тема ухода, сколько размышления о том, что остается , - в сравнении с тем, что было.

И образы старух Анна, Дарья , ставшие нравственным, этическим центром лучших его повестей, старух, воспринимаемых автором как важнейшее звено в цепи поколений, - это эстетическое открытие Валентина Распутина, несмотря на то, что подобные образы, конечно же, были до него в отечественной литературе. Но именно Распутину, как, может быть, никому до него, удалось философски осмыслить их в контексте времени и нынешних социальных условий.

О том же, что это не случайная находка, а постоянная мысль, говорят не только первые его произведения, но и последующие, вплоть до нынешних дней, обращения к этим образам в публицистике, беседах, интервью. Так, далее отвечая на вопрос "Что вы понимаете под интеллигентностью? Ни одной книжки она не читала, ни разу в театре не была. Но она природно интеллигентна. Миролюбие души эта безграмотная старуха впитала в себя частью вместе с природой, частью оно было подкреплено народными традициями, кругом обычаев.

Она умеет выслушать, сделать правильное встречное движение, с достоинством себя держать, точно сказать". И Анна в "Последнем сроке" - ярчайший пример художественного исследования человеческой души, показанной писателем во всей ее величественной неповторимости, единственности и мудрости, - души женщины, постигающей и уже даже постигшей то, о чем каждый из нас хоть раз в жизни думал. Вспомнив русского критика Михайловского, молено сказать, что "никакая техника не в состоянии сделать человека бессмертным.

Но идеалу нравственному нет до этого никакого дела. Он должен выработать такое общее направление жизни, которое, удовлетворяя требованиям чести и совести, вместе с тем дозволило бы встретить неизбежный смертный конец спокойно и нестыдно, без страха и упрека".

А вспомнив, дополнить афористичной мыслью Льва Толстого: Да, Анна не боится умереть, более того - она готова к этому последнему шагу, ибо уже устала, чувствует, что "изжилась до самого донышка, выкипела до последней капельки" "Восемьдесят годов, как видно, одному человеку все-таки много, если она поизносилась до того, что теперь только взять да выбросить И немудрено, что устала, - вся жизнь бегом, на ногах, в труде, в заботах: И вот пришло время, когда сил не осталось вовсе, разве что попрощаться с детьми.

Анна не представляла себе, как это она может уйти навсегда, не увидев их, не сказав им прощальных слов, не услышав напоследок их родных голосов. Получилось так оттого, что сначала к ним в семью, как хорек в курятник, повадилась ходить смерть, потом началась война.

Одна дочь жила в районе, другая в городе, а третья и совсем далеко - в Киеве. Старший сын с севера, где он оставался после армии, тоже перебрался в город, а у младшего, у Михаила, который один из всех не уехал из деревни, старуха и доживала свой век Вот он-то, Михаил, и оповестил всех телеграммами о том, что мать плоха и чтоб приезжали: И они приехали - хоронить: Варвара, Илья и Люся; настроились именно на это, временно одев мысли в подобающие случаю одежды и закрыв зеркала души темной тканью предстоящего расставания.

Каждый из них по-своему любил мать, но все они одинаково отвыкли от нее, давно отделились, и то, что связывало их с нею и между собою, превратилось уже в нечто условное, принимаемое разумом, но не задевающее душу. Они обязаны были приехать на похороны и исполнили эту обязанность. Но Анна, находясь "то ли в самом конце жизни, то ли в самом начале смерти", ждала их живой ; потому и жила еще, что ждала. Она сама себе назначила срок, и организм ее, следуя последней воле и зная, что подождать - это единственное усилие, которое теперь от него требуется, неведомо, откуда черпал энергию, необходимую лишь для дыхания да для прерывистой работы мысли.

Все главное, для чего он был создан и существовал, "если для того и приходит в мир человек, чтобы мир никогда не скудел без людей и не старел без детей", было давно исполнено.

Дети, за исключением далеко живущей Татьяны, которая тоже уже, вероятно, в пути, прибыли, собрались, ждут. Задав с самого начала произведению философский настрой, сообщенный уже одним присутствием смерти рядом с человеком, Валентин Распутин, не снижая этого уровня, когда речь заходит уже и не об Анне, но, может быть, именно из философской насыщенности черпая тонкий психологизм, создает портреты детей старухи, с каждой новой страницей доводя их до филигранности. Складывается впечатление, что этой скрупулезной работой, этим воссозданием мельчайших подробностей их лиц и характеров, он оттягивает и саму по себе смерть старухи: Так и сосуществуют они в повести, мысли Анны и поступки ее детей, то - изредка - сближаясь, почти до соприкосновенья, то - чаще - расходясь до невидимых далей.

Трагизм не в том, что они ее не понимают, а в том, что им и в голову не приходит, что действительно-таки не понимают. Ни ее, ни самого момента, ни тех глубинных причин, которые могут управлять состоянием человека помимо его воли, желания.

Воспринимая смерть как неизбежное завершение биологического процесса, а не как самостоятельный процесс окончательного формирования некоей нравственной ценности , они тем самым переводят ее из таинства в привычную для них систему бытовых координат и судят уже по приниженным, усредненным, а потому и расхожим законам этой системы. Первой из райцентра, расположенного всего в пятидесяти километрах от деревни помните? Войдя во двор, она "сразу, как включила себя, заголосила: Отчасти это и сделал выскочивший на крыльцо Михаил.

Но Варвара была уже настроена , и потому ответила на полученную информацию не душа ее, не эмоциональная, а рациональная сфера сознания, - ей нечем было срочно заменить заранее заученную ноту. Она, даже сама уже убедившись в том, что мать жива, продолжала рыдать, причем "отошла плакать к столу - где удобнее", ибо это было для нее делом.

Нет, она вовсе не жестокосердна, не черства, не цинично равнодушна. Правда, немного глуповата да излишне простодушна.

Ей пошел шестой десяток, выглядела она много хуже этого и уже сама походила на старуху, да еще, как никто в родовЕ, была толстой и небыстрой. Одно она переняла от матери: Радости в своих ребятах Варвара видела мало: Из-за них раньше своих годов и состарилась". Так что же все-таки сдержало душу от встречного движения, что позволило усомниться в предельной, как и бывает в такой ситуации, искренности чувств Варвары?

Ее наивный рационализм, который тут же стал подтверждаться именно в силу своей наивности: В отличие от Варвариного рационализм ее сестры, Люси, не наивен, а обдуманно эгоистичен.

Но от этого он не меняет своей сути. Так для кого же они собрались здесь: Как и в "Деньгах для Марии", Распутина здесь волнуют атические категории: И это дает писателю возможность на примере умирающей Анны, в которой экстракта жизни больше, чем в ее живых детях, глубоко исследовать нравственное самосознание, его сферы: В этом же ряду - память о прошлом и ответственность перед нею. Анна ждала детей, чувствуя настоятельную внутреннюю потребность благословить их на дальнейший путь по жизни; дети торопились к ней, стремясь как можно тщательней исполнить внешний долг.

Невидимый и, быть может, даже неосознаваемый во всей его полноте, этот конфликт миропонимании в повести находит свое выражение прежде всего в системе образов.

Панкеев И.А. Валентин Распутин (По страницам произведений) - Русофил - Русская филология | Образовательный ресурс

Не дано выросшим детям понять трагизм явленного им надлома и грядущего разрыва - так что ж поделать, коль не дано? Распутин выясняет, почему так случилось, почему они - такие? И делает это, подводя нас к самостоятельному ответу, удивительным по психологической достоверности живописанием характеров Варвары, Ильи, Люси, Михаила, Таньчоры.

Мы видели уже одни штрих к портрету простоватой, "как никто в родове", Варвары. В отличие от нее Люся, давно уехавшая в город, претендует на интеллигентность, культурность и потому противопоставляет себя другим. Происходит это не благодаря тонкой душевной организации, а вопреки ей, вследствие ее отсутствия. Люся даже не замечает, насколько многие ее слова и действия фальшивы на фоне самой деревенской жизни, от которой она давно отвыкла, и в той ситуации, действующим лицом которой она по воле судьбы стала.

Узнав, что мать пока жива, Люся тут же с "взволнованной грустью" подобающе моменту! Гипертрофированное чувство самоуважения заставляет ее пренебрегать очевидными вещами и в штыки встречать любое замечание. Брат не соглашается с ее словами: Одна Варвара заглянет, когда картошки или еще чего надо.

А вас будто и на свете нету". И она тут же находит важное, на ее взгляд неоспоримое, оправдание: Она словно не замечает определенной бестактности сказанного ею: Внимания ей хватает только на себя, и это сказывается: Люся уехала из деревни сразу после войны и за столько лет научилась, конечно, у городских за собой доглядывать. Да и то сказать, какие у нее еще заботы без ребятишек?

А ребятишек Люсе Бог не дал". Не дал, то ли наказав Люсю, то ли решив уберечь детей от такой холодной черствости даже ценою их нерождения на свет. Словно все время наблюдающая за собой со стороны и контролирующая каждый свой жест, насколько он именно городской , она, получив телеграмму и обнаружив, что у нее нет ни одного черного, траурного платья, тут же побежала в магазин, купила ткань и успела ее скроить, - для нее важно, какой ее увидят те, кому она несколько лет не показывалась на глаза и кто стал для нее совсем чужим.

Она сама же это и подчеркивает, например говоря за столом: Эта ее отвычка от всего, что было когда-то ее жизнью, бытом, окружением, настолько очевидна, что даже мать не может представить себе, как Люся могла бы теперь жить в деревне: Не зря, когда Люся тем давним-давним летом уезжала в город, "у старухи тогда было такое чувство, что они простились навсегда". Так оно и случилось, если иметь в виду прервавшиеся душевные связи дочери и всего того мира, который ее воспитал.

Разрыв этот чувствовался в том, что Люся присылала банальные нравоучительно-отписочные письма "Берегите маму", "Следите, чтобы мама зимой одевалась лучше" - "как будто мать без нее не знала, что в холоде по-летнему не проживешь.

Илья, слава богу, хоть советов не давал" ; и в ее "монополии" на чуткость то она ругает Варвару за якобы нечуткое отношение к матери, то обрушивается на жену Михаила Надежду, единственную, кто все время ходил за старухой, за якобы грязные простыни ; разрыв наиболее явно заметен в самих отношениях Люси и матери, в отношениях, ею же, дочерью, и заведенных, утвержденных: Ей казалось, что и дочь тоже должна стыдиться ее - вон какая она красивая, грамотная, даже говорит не так, как говорят здесь: При Люсе старуха старалась удерживать себя, чтобы не сказать и не сделать лишнее, что может рассердить дочь".

Но, вероятно, так не бывает в мире, чтобы чувства изгнанные, выжитые насильно из души, не давали, хотя бы изредка, о себе знать - как бы в отместку за изгнание лишая привычного комфорта, выбивая на время из колеи. Старуха даже перед смертью не может избавиться от стыда, для которого, в сущности, нет не только причины, но даже и повода: После того извиноватила я себя, в глаза-то Люсе до-о-олго не могла глядеть. Ишо и сичас думаю: Все мне кажется, что помнит и осуждает меня.

Моить, от того и не стала со мной жить, что мать такая". Не может же это чувство существовать только в одной Анне, безотносительно к той, кем и перед кем оно вызвано, - к Люсе? Не исключено, что и эта энергия, совмещенная с протестом Люсиной души и влиянием на нее самой природы, заставила Люсю вспомнить те картины детства, которые, казалось, навсегда уже погребены ею. Об этой, шестой, одной из самых сильных глав повести, мы еще поговорим: Варвара, Люся, Илья, Михаил, Таньчора Мы должны увидеть каждого из них, познакомиться с ними поближе, чтобы понять, что же происходит, почему это происходит, кто они и какие они.

Без этого понимания нам трудно будет уловить причины почти полного ухода из старухи сил, до конца осознать ее глубокие философские монологи, часто вызванные мысленным обращением именно к ним, детям, с которыми в жизни Анны связано главное. Не зря все время "по обе стороны от окна над столом в двух рамках густо лепились фотографии. Тут были все они: Илья и Михаил в армии - с приветами из тех мест, где служили; Илья за рулем машины на севере; Варвара со своим мужиком - он и она с одинаково вылупленными глазами и с каменной прямотой стоят, держась за спинку стула, будто боятся упасть; еще деревенская Татьяна с узким напуганным лицом, словно она фотографировалась под страхом смерти".

И теперь, когда они приехали, "старуха смотрела на своих ребят спокойнее, поверив, что они вдруг ни с того ни с сего не вспугнутся и не пропадут Глядя на Илью, она все время ловит себя на мысли, что не может к нему привыкнуть. В сыне ничего не осталось от того наивного, взбалмошного ребенка, каким она его помнила. Что-то странное произошло с этим человеком, который даже внешне стал никаким.

Кто и что тому виною и причиной, кроме самого Ильи, можно только догадываться, но факт, что теперь, когда он должен бы окончательно сформироваться, когда для него наступала "юность старости", именно теперь "она искала в нем своего Илью, которого родила, выходила и держала в памяти, и то находила его в теперешнем, то опять теряла", потому что "его лицо казалось неправдашним, нарисованным, будто свое Илья продал или проиграл в карты чужому человеку".

Его бойкость и говорливость выдают натуру суетную и неглубокую, торопящуюся со всем согласиться, ко всему приноровиться, лишь бы себе не в убыток.

Время его сделало таким приспособленцем, люди, условия? Может быть, и они, но, видно, Илья и сам здорово помогал им в этом, подыгрывал, если в конце концов оказалось, что Илью, будто "малую рыбешку, заглотила рыбина побольше да порасторопней, и теперь они живут в одном теле. Позови его, и он, может статься, сразу не откликнется, будет вертеть головой, его зовут или не его, и кто зовет, откуда". Анна, сфокусировавшая в себе весь житейский опыт, жизненный свет, теперь помимо своей воли просвечивает этими лучами души детей, для того чтобы и мы разобрались в них.

Но она - мать и потому не в состоянии их осудить даже тогда, когда они того явно заслуживают. Она может их только жалеть, хотя "почему жалела, она и сама не знала, не умела понять". Будь она более критична, она осознала бы, что жалость эта в ней - извечное проявление в более сильном жалости к убогим, обделенным, сирым, к тем, кто способен скользить по поверхности событий и явлений, не только не умея, но и не видя необходимости проникать в их сущность.

Род для старухи - почти осязаемая вертикаль, уводящая в давние времена, и она может мысленно путешествовать по этой вертикали, обращаясь памятью к предкам, и потому так ревностно следит за тем, чтобы не было разрывов особенно глубоко эту мысль В. Распутин разовьет в образе Дарьи в "Прощании с Матёрой", хотя она, мысль, уже встречалась нам и в ранних рассказах, в частности в рассказе "И десять могил в тайге". Память для Анны - необходимейший фактор существования, и она усиленно постигает энергию этого духовного, нематериального компонента, без которого не может вообразить себе нормального человека.

И смерть для Анны - не отвлеченное понятие, не кратковременный акт, но - действо, к которому человек готовит себя всю жизнь, ибо как и где родиться, не от человека зависит, но он в ответе за то, каким он умрет. Этим размышлениям Анны Распутин посвящает полностью главу повести, одну из самых проникновенных и насыщенных.

По сравнению с Анной ее дети, конечно, верхогляды. Стоило ей лишь немного приподняться в постели да открыть глаза, как тот же Илья "готов был поверить, что мать схитрила, нарочно прикинулась умирающей, чтобы собрать их всех возле себя Он с любопытством поглядывал на мать: Они словно соревнуются друг с другом - Илья и Люся - в том, кто более из них нравственно глух. Когда старухе вновь станет плохо, и на сей раз уж окончательно, то даже Варвару и Михаила поразит решение Люси и Ильи уехать от матери.

Причем на жалобное, умоляющее старухино "Помру я" каждый из них отвечает теми устоявшимися штампами, которые теперь уж ничем не вытравить: Люся - раздражительно и непреклонно: Одно и то же, одно и то же. Ты думаешь, нам это приятно? Всему должна быть мера"; Илья - безалаберно-скоморошески: Я рядом с цирком живу. Но им-то кажется, что они себя понимают, что они правы. Какие силы дают уверенность в такой правоте, не та ли нравственная тупость, которая отшибла их былой слух - ведь был же он когда-то, был?!

И рядом с этим даже худо характеризующий Варвару поступок: Отъезд Ильи и Люси - отъезд навсегда; теперь от деревни до города будет не один день пути, а - вечность; и сама река эта превратится в Лету, через которую Харон перевозит души умерших только с одного берега на другой, и никогда - обратно. Но для того чтобы понять это, надо было понять Анну.

А дети ее оказалась неготовыми сделать это. И не зря на фоне этих троих - Варвары, Ильи и Люси - Михаил, в доме которого и доживает свой век мать хотя вернее было бы - он в ее доме, но все изменилось в этом мире, полюса сместились, деформировав причинно-следственные связи , воспринимается как натура наиболее милосердная, несмотря на свою грубоватость.

Анна сама "не считала Михаила лучше других своих ребят - нет, такая ей выпала судьба: Если не брать трех лет армии, Михаил все время был возле матери, при ней женился, стал мужиком, отцом, как все мужики, заматерел, при ней все ближе и ближе подступал теперь к старости".

Быть может, потому Анна и приближена судьбою к Михаилу, что он ближе всех к ней строем своего мышления, структурой души. Одинаковые условия, в которых они с матерью живут, долгое общение, объединяющий их совместный труд, одна на двоих природа, наталкивающая на сходные сопоставления и мысли, - все это позволило Анне и Михаилу остаться в одной сфере, не разрывая уз, а наоборот, из только родственных, кровных, превращая их и в своего рода преддуховные.

Анна нередко ругает сына, обижается на его неловкие, порою даже жестокие шутки однажды он, вольно трактуя вычитанную из газеты информацию о том, что средняя продолжительность жизни - семьдесят лет, спросил у матери: Но это потому, что он - рядом, она больше о нем знает, он все время на виду, а малые обиды иногда помнятся дольше большого добра.

Но именно он, Михаил, изо дня в день, хорошо ли, плохо ли, обихаживает мать. Не Люся, прокурорским тоном изрекающая: Не имеешь права подходить"; не молчащий, как всегда в таких случаях, Илья, - а именно он, Михаил, помог дожить матери до ее восьмидесяти лет, не попрекнув, да и, в сущности, не так уж и обидев ее, как представили это сестры.

И потому именно ему доверил автор быть временным, промежуточным судьей, который вправе выносить прикидочное обвинение, чтобы дать обвиняемым срок на обдумывание, на размышление, осмысление, принятие решений, наконец на раскаяние.

Не столько, может быть, спьяну, сколько от обиды на несправедливые оскорбления, которые от кого-кого, да не от Варвары с Люсей ему слушать, он и вскипел: Корову отдам тому, кто заберет. Кто из вас больше всех любит мать? Я такой-сякой, а вы тут все хорошие. Ну, кто из вас лучше всех?

Краткие ответы сестер и брата характеризуют их полностью, углубляя еще раз основную, доминирующую черту того пли иного героя. Знаешь, как содержать мать, чтобы ей было распрекрасно. Будешь ей чистые простынки подстилать, лекции читать", - зло говорит он Люсе и слышит в ответ то, что и должна была сказать сестра, привыкшая к агрессивному обвинению как к основному в ее арсенале способу защиты своего спокойствия: С твоей семьей мать, не соскучится.

Там ей будет куда как спокойней, с дочерью всегда лучше, дочь не напьется, не обидит", - обращается он к простодушной Варваре, которая отвечает, что она только корову может взять, а матери у них жить негде, места мало. Может, тебе забрать нашу мать?.. После меня она там отдохнет у вас", - продолжает Михаил вершить свой, жестокий, вынужденный, но необходимый суд, на который именно он-то, он единственный а из не кровных родственников - его жена Надя , имеет право.

И слышит от Ильи, конечно же, уклончивые, аморфные, как и сам Илья, слова: Сам не понимаешь, что делаешь". И в силу именно этого жестокого права, за минутное владение которым Михаилу придется долго и горько расплачиваться, он успевает еще, на потоке обиды сформулировать и высказать то, что, вероятно, так и держал бы в себе, но на что его вынудили сейчас: Тогда идите вы все от меня, знаете куда И не говорите мне, что я такой да разэтакий, не лайте на меня.

А ты, мать, ложись и спи Они тебя так больше любят, когда ты здесь лежишь". Нам дано только догадываться о том, как повела бы себя в этой ситуации младшая дочь Анны, Татьяна, но, вероятно, так же, как и остальные. Уже само по себе ее непоявление говорит о многом, хотя именно она, любимая дочь, и держит еще старуху на этом свете, - надежда, которой не суждено сбыться.

В "Последнем сроке" надежду олицетворяет собою Таньчора. Увидев, что все уж съехались, умирающая старуха словно оживает с единственной целью - дождаться и младшую дочь, чтобы проститься со всеми. Только это, и ничто иное, держит ее в мире, с которым уже сведены счеты.

Когда даже "слова уже ушли от нее И как только она узнала, что дочери еще нет, "на лицо ее нашло спокойствие, глаза закрылись. Она опять была далеко". И ради того, чтобы дождаться, она попросила даже манной каши, чем вызвала настоящий переполох в семье "Люся с Варварой заспорили, в чем варить кашу, потому что Варвара готова была сразу скормить матери ведерный чугун"; "Набежали женщины с банками и склянками, засуетились вокруг печки, будто в шесть рук собирались готовить бог знает какое заморское кушанье, а не обыкновенную манную кашку в маленькой кастрюльке".

Последнее желание не только самой ощутить, но и в детях оставить наиболее полную гармонию выражено Анной в удивительно простой фразе: Нет, думаю, я сперва на ребят на своих погляжу, а уж после помру - боле мине ниче-о не надо". Но воспринимается это ею и детьми по-разному. Если для них приезд - следование правилам, условностям, и поэтому неприезд Татьяны вызывает в них мысль о том, что она их обманула, оказалась хитрее, то для Анны сбор - своего рода венец; она не сомневалась, что не здесь, так на том свете должна еще раз окинуть взором главный итог жизни, и потому даже не сразу верит в то, что не умерла "Лежу и думаю: Для нее Таньчора - замочек в этой незамкнутой цепочке гармонии, тот замочек, без которого вся цепь не может держаться, считаться завершенной.

И ее частые жалобы: Она и всегда-то по-особому относилась к младшей "Если она и сегодня еще не приедет, мать с ума сойдет. Она и так-то надоела нам со своей Таньчорой: В частности и потому, что с задержкой Таньчоры связывается пост-жизнь старухи, один из начальных философских посылов этой жизни, требующих серьезного осмысления и составляющих философскую систему, структуру произведения, его нравственный стержень: Я и так уж вдругорядь живу.

Ребята приехали, Бог узнал и от чьей-то доли мне ишо маненько дал", - и снова: Я на Таньчору погляжу, как приедет Таньчора, и начну сподобляться". С младшей дочерью Анна связывает и смысловой центр последних своих дней, и в то же время - пребывание в деревне всей семьи: В сознании старухи, когда она думает о дочери, сферы бытовые и надбытовые не просто сближаются, но и временами совмещаются, что делает образ Татьяны более загадочным в сравнении с образами ее братьев и сестер.

Валентин Распутин - На родине. Рассказы и очерки

Желаемое и действительное здесь зачастую выступают в одном лице, воспоминания о реальном перемежаются мечтами. Как ни в ком другом, Анна видит продолжение себя, духовное продолжение на новом витке, именно в Таньчоре. Потому она так ждала и ее в гости после того, как дочь вышла замуж за военного, - "дожидаясь их, она каждый день мыла пол, чтобы ее не захватили врасплох, наготовила всякой всячины из еды", но они так и не приехали; потому и, получив весточку от Тани, "подолгу рассматривала письмо на свет, изучала картинку и штамп на конверте и только после этого очень осторожно распечатывала его, стараясь не повредить конверт, и вынимала исписанный листок Потом начиналась пора чтения; старуха заставляла читать его и Надю, и Михаила, и кого-нибудь еще, кто заходил: Может быть, судьба как раз и уберегала Анну от этой встречи - этого самого большого ее возможного разочарования.

Анна не хотела мириться, материнское в ней перемогало все прочее и требовало именно этой встречи, требовало - как награды, как искупления, как последнего облегчения.

Таковой ли была бы эта встреча на самом деле? Исключая небольшой эпизод с Люсей, о котором мы уже говорили не признавая вины Анны , Таньчора - единственная из детей, перед кем старуха чувствует вину "Еще и потому ей надо было перед смертью хоть мельком взглянуть на Таньчору, чтобы снять со своей души грех за то, что она ее долго не видела, очиститься перед Богом и спокойно, радостно и светло предстать перед его судом: На чем основана эта вина?

На обоюдном последнем сроке, на подспудном желании старухи и последний грех дочери взять на себя, да так, чтоб он и грехом-то не считался.

И только тогда, когда Анна окончательно поняла, что ждать больше нечего, что надежда тоже имеет пределы, хотя она и есть "единственное благо, которым нельзя пресытиться" Л. Вовенарг , -только тогда в ней произошла перемена, которой не дано быть обратимой, ибо в последние свои часы Анна только поднималась вверх по лестнице осознания себя и мира и уже никакое явление, даже приезд Таньчоры, не сумело бы сподвигнуть спуститься хотя бы на ступеньку, - снова подняться у нее не хватило бы сил.

Перемена эта была явно ощущаемой лишь самою Анной, но большего и не требовалось, ибо это она вела диалог со смертью, она уже подумала обо всех детях, и готовила душу к постижению высшей для нее на сей час ценности. Глаза ее были открыты, из них сочились редкие темные слезы и медленно стекали по лицу.

Она плакала неподвижно и молча, без единого звука. После этого спровоцированного неприездом Татьяны состояния трудно представить себе хоть какое-либо ее возрождение.

И все же, вопреки всему, несмирившийся разум делает последнюю попытку, заранее обреченную на неудачу, самообманную: Из всех детей снова только Михаил оказался в состоянии понять происходящее с матерью; и снова ему суждено было взять на душу грех - разорвать наконец эту натянутую нить, так прочно, но и так бесполезно, мучительно связывающую мать с жизнью.

Я ей телеграмму отбил, чтоб не приезжала", - пересиливая себя, ставит он точку, зная, какая реакция последует за этим со стороны и матери, и сестер. Но один этот акт его жестокого милосердия стОит сотен их ненужных слов, потому хотя бы, что он, этот акт, продиктован желанием помочь, облегчить страдания: И Михаил, конечно же не отправлявший никакой телеграммы, но понявший, что сестра уже точно не приедет, избрал именно этот путь.

Осуждать его за это? Или все же лучше попытаться понять, - ведь ему, как никому другому, трудно было сделать это, - трудно хотя бы потому, что мать была все время рядом с ним, он к ней больше, чем Варвара, Илья и Люся, привык,, прикипел, она стала частью конкретного мироздания для него и его семьи - Нади, дочки Нинки. И бросить в него камень рука не поднимется.

Тем более что это он, Михаил, как никто, был близок к предвидению, чем может закончиться весь сбор у смертного одра матери; он во время совместной попойки в бане услышал от Ильи "первый звоночек", когда тот говорил: И нам лучше, и ей тоже Все равно ведь помрет.

А сейчас самое время: Раз уж собралась, ну надо было это дело до конца довести, а не вводить нас в заблуждение. А то я ей поверил, вы мне поверили - вот и пошло". Сам боясь поверить в то, что все это так, он тем не менее чувствует, что брат и сестры могут уехать. И потому еще до происшествия с ложной телеграммой Татьяне он, снова вызывая огонь на себя, пытается отрезать им этот путь, прямо в глаза говоря о том, из-за чего они злятся: Вроде зря я их вызвал, вроде обманул". Разговор этот происходит у постели умирающей Анны; но она не вспомнит о нем, когда Илья, Варвара и Люся сообщат-таки ей о своем отъезде, так же как не отреагировала на него и тогда, когда он состоялся.

Она не могла в это поверить. Михаил - мог, он более трезво смотрел на брата и сестер, не обольщая себя надеждами. Анна готовится к смерти. А тем временем автор снова и снова возвращает нас к ее детям, предлагая задуматься о том, каким же будет мир, когда из него уйдут все Анны и останутся в нем только Ильи, Варвары и Люси. Какоиы они, эти новые люди, на что способны, смогут ли выдержать груз своего предназначенья на Земле, наконец, как понимают они это предназначенье, в чем видят его?

И они ли только виновны в происходящем с ними? На последний вопрос писатель частично отвечает в главах, где речь идет об оскудении природы под влиянием человека, и особенно в двух главах, где показано разлагающее, отупляющее воздействие алкоголя на человека.

Назвать эти замечательные, колоритные страницы повести "антиалкогольными" было бы грубым и не совсем верным определением. В них подняты чрезвычайной важности вопросы: Взамен чего он пьет? Решив купить на материны поминки водки, братья столь заинтересованно и увлеченно обсуждают каждую деталь чего и сколько взять, что лучше, белая или красное , что уже заранее видно, какое удовольствие они предвкушают.

Да и в магазин "они ушли, возбужденные тем, что идут за выпивкой и возьмут ее много, столько, что одному и не унести". И то, что они, "притащив водку, теперь не знали, чем заняться: Да, пил Илья, пил и Михаил. Но они - только часть того явления, которое верно и просто обрисовала Анна: А совсем непьющего на руках надо носить и людям за деньги показывать: Михаил "такой чудой" уже не станет.

Работящий, добрый и неглупый человек, он, когда есть возможность, не просто пьет, чтобы войти в состояние эйфории, получить какое-то призрачное удовольствие, веселье, - нет, он пьет до отравления, добиваясь на время полного ухода из реальности. Едва узнав, что матери стало немного лучше, они с Ильей, увидев в этом прежде всего подходящий повод, сразу же принялись в бане, где спал Илья, распивать купленную для поминок водку и, судя по тому, что к утру оба были еле живы, полностью разбиты и не способны к чему-либо, выпили ее немало.

Однако и утром первым желанием было убедиться, что они продолжают оставаться владельцами "несметных богатств" - целого ящика, спрятанного в кладовке. Но наряду с оправдательными анекдотами о том, что водку пить - дело трудное и неприятное, потому что она не мед, а горькая и противная; наряду с признанием героя в том, что "большая в ней, холере, сила, попробуй справься. Надорваться можно", писатель вкладывает в уста Михаила глубокие размышления о причинах пьянства.

Правильно, привыкли, как к хлебу привыкли, без которого за стол не садятся, а только и это не все, для этой привычки тоже надо иметь причину. Вдумаемся в слово - необходимость.

То есть нужда, настоятельная потребность и в то же время - неволя. Михаил объясняет это тем, что в жизни произошло много изменений, "а они, эти изменения, у человека добавки потребовали. Мы сильно устаем, и не так, я скажу тебе, от работы, как черт знает от чего". Повесть была написана Валентином Распутиным в те годы, которые теперь называют "застойными". Писатель не мог в полный голос сказать о социальной апатии, которая сказывалась на всех, и на деревенских жителях тоже.

Да эта публицистическая струя, мощно ворвавшаяся затем в его повесть "Пожар", и не вписывалась в художественную ткань "Последнего срока". Но задолго до принятия официальных указов и постановлений о борьбе с пьянством Распутин уже бил в колокола, привлекая внимание к этому явлению. Его беспощадный реализм не только высвечивал и обличал, но и анатомировал, показывая, что все взаимосвязано: При таком раскладе винопитие как средство и возможность ухода от действительности, раздражающей и угнетающей человека, воспринимается героем повести как едва ли не протест: Семенова, анализируя в своей монографии эту же сцену в бане, пришла, на мой взгляд, к точному выводу: Да и в целом, может быть, ни одна эпоха не была столь кризисной в представлениях о добре и зле, о пределах человеческого в человеке, как двадцатый век; причем Анна уходит из жизни, а ее дети остаются жить в мире, поставившем себя перед угрозой полного самоуничтожения".

Но в данном случае Распутин показывает и то, о чем еще древние говорили: И когда Михаил приходит к мысли, что это не он пьет, а организм , потребовавший отдыха, то тут же возникает вопрос: Но раньше трудились больше, а пили не в пример меньше. Значит, от чего-то другого? И герой близок к ответу.

А выпил - как на волю попал, освобожденье наступило". Многие годы крестьянину внушалось, что он только должен; диссонанс между реальными постоянными обязанностями и эфемерными правами, далекими от реализации, привел к неверию, к усталости, равнодушию. Этот механизм разлада породил и людскую разобщенность раньше "дружно жили, всё вместе переносили - и плохое, и хорошее.

А теперь каждый по себе" , и наплевательское отношение к труду в работе "азарт какой-то был, пошел и пошел, давай и давай. Откуда что и бралось! Вроде как чувствовали работу, считали ее за живую, а не так, что лишь бы день оттрубить". Относясь к пьянству как к страшному злу, угрожающему не только физическому, но и нравственному здоровью народа, Валентин Распутин затем напишет десятки статей об этом пороке; эта тема будет находить свое воплощение и в его художественных произведениях - в "Прощании с Матёрой", "Пожаре", рассказе "Не могу-у И здесь, в "Последнем сроке", на примерах Михаила, Ильи, Степана, день за днем пьющих водку в старой баньке временами братья даже забывают о том, почему они здесь, что рядом - умирающая мать , писатель показывает резкое падение героев.

Если трезвый Михаил - самый умный и милосердный из детей Анны, умеющий предвидеть их поступки и даже понять движения души старухи, то выпив, он попадает только под власть спиртного, и кажется, больше для него ничего не существует на свете: Куда исчезает мудрость, время от времени озаряющая его трезвые размышления, подкрепляющие, поддерживающие философский свод мыслей Анны? Неужели исчезает навсегда, становясь такой дорогой платой за обманчивое, призрачное, временное "веселье"?

Ведь это он, Михаил, когда Надя родила первенца Володьку, осознав, что стал продолжателем человеческого рода , сказал Анне:. Он только тогда понял, что вот так оно все идет, шло и будет идти во веки веков и до скончания мира, когда эта простая, никого не обходящая истина, не замкнувшись на нем, накинула на него новое кольцо в своей нескончаемой цепи.

И тогда же как следует, по-взрослому и наедине сам с собою он понял, что смертен, как смертно в мире все, кроме Земли и неба". Это он, Михаил, размышляя о роли поколений в нескончаемой цепи жизни, приходит к глубокой мысли, занимающей и Анну, и многих героев других произведений Распутина, в особенности героиню повести "Прощание с Матёрой": Не маленькие, а одни. Скажем, от нашей матери давно уж никакого толку, а считалось, первая ее очередь, а потом наша. Вроде загораживала нас, можно было не бояться.

А теперь живи и думай Вроде как на голое место вышел, и тебя видать Опять же о своих ребятах если сказать. При живой бабке они все будто маленькие, и сам ты молодой, а теперь вот, умри она, ребяты сразу начнут тебя вперед подталкивать". Ни Илье, ни Люсе, ни тем более Варваре подобные мысли в голову не приходят, у них другой уровень мышления; и если Таньчора лишь гипотетически близка старухе, то близость Михаила реальна, и физическая и духовная, - быть может, потому именно, что нет между ними особого разрыва ни в пространстве, ни во времени.

Но даже он, Михаил, дает себя одурманить, и, более того, сам ищет повод для этого. Кто за него будет в ответе, и каким предстанет ему его последний срок?

Как видим, в отличие от "никакого" Ильи, Михаил еще протестует против такого загубливания себя, душа его требует правильного использования мыслительной энергии, акцентирует внимание на озарениях, пристально следит за откликами сознания на вопросы нравственного порядка, за способами их решения.

Мотив бунта души и вообще ее самостоятельной жизни как субстанции, лишь временно данной человеку в ограниченное владение, а на самом деле - большей, нежели человек и время его жизни, - этот мотив часто встречается в книгах Валентина Распутина.

Не исключение и "Последний срок", где особенно ярко это проявилось в одной из композиционно центральных глав - о прогулке Люси, а по сути - о ее путешествии в собственное прошлое, в которое душа, память бросили ее, словно мстя за забывчивость, добровольную отщепленность.

Это даже не столько прошлое, сколько возможное, но упущенное настоящее является ей в лице природы. Именно память и природа выводят Люсю из привычной для нее, самою для себя установленной системы существования: Размышляя о своей близкой родне, Люся "не чувствовала особой, кровной близости между собой и ею, только знала о ней умом, и это вызывало в ней раздражение и против себя - оттого, что она не может сойтись с ними душевно и проникнуться одним общим и радостным настроением встречи, и против них, и даже против матери, из-за которой ей пришлось напрасно приехать Так оно и случилось.

Выйдя целенаправленно на прогулку "для нее важно было пройтись по лесу, подышать свежим воздухом - то, ради чего в выходные она выезжает за город" , она постепенно попадает в мощное силовое поле воспоминаний, излучаемое всем, что встречается на ее пути.

Кажется, каждый куст, дерево, пригорок особым магнитом вытягивают из нее то, что она прятала в глубине души или от чего сама пряталась, словно боясь, как бы она, нынешняя, не осталась в проигрыше перед собою же, юной. И если сначала она еще прикладывает некоторые усилия, стараясь понять, почему гора стала меньше ее частично срыли, чтоб не мешала машинам , то затем сами приходят приятные воспоминания о детстве и юношеских забавах, о дружной работе; а потом Люся уже и не в состоянии контролировать их, обретших самостоятельную форму существования "Казалось, какой-то голос - травяной или ветряной - наносил живущие здесь слова, и слух, уловив их, дал для повторения".

Наблюдая хиреющие поля, заброшенный лес, "чужое широкое запустенье, которому не хотели верить глаза", она вспомнила невезучий свой колхоз "Память Чапаева" люди ушли из него в леспромхоз, оставив землю на разорение ветрам и сорнякам; и она ощутила чувство вины, будто могла чем-то помочь и не помогла.

Правда, привычка всегда оставаться правой сработала мгновенно - Люся тут же отмахнулась от незапланированных мыслей! Я здесь человек посторонний". Но иные законы, не ею установленные, уже вступали в силу - теперь она, даже если бы захотела, не могла уйти от прошлого: Приезд к умирающей матери не может превратиться в увеселительную прогулку - это крайне противоестественно; и коль уж Люся не чувствует боли и горя, стоя у смертного одра Анны, судьба заставляет ее испытать потрясение, страх и боль, предоставив возможность заглянуть в самое себя.

Не зря Люсе кажется, что "кто-то с самого начала подсматривает за ней, следит за каждым ее шагом", не зря она "не сошла с дороги, не смогла сделать в сторону ни одного шага, подчиняясь чьей-то чужой воле, которую невозможно ослушаться": В этой главе Распутин не только наиболее ярко, сильно показывает состояние человека через состояние природы, но и вводит природу, пейзаж в произведение на правах одушевленных героев, могущих проявлять свое отношение к другим героям, не пассивно иллюстрирующих, но - активно действующих.

В начале Люсиного путешествия мы читаем, что "впереди совсем посветлело", а в середине, после одного из самых ярких воспоминаний - о коне Игреньке, - "она обернулась и ничего не увидела позади себя - все было залито солнцем, и его свет ослепил Люсю".

Это вполне может объясняться тем. Но совсем другие мысли приходят в голову по прочтении строк: Земля под ногами не отзывалась, была окаменевшей, глухой"; это - уже явное отношение природы к героине, эмоционально окрашенное, с приданными ему человеческими свойствами. Но, с другой стороны, это принудительное исповедание героини, это испытание и наказание виною - может быть, это тоже тот последний срок, который отпущен ей для решительного понимания себя, для перемен в себе? Человеку неведомы пока еще все резервы даже его собственного организма, в котором загадочного больше, нежели открытого; уж не говоря о том, что неведома ему жизнь природы во всей ее полноте.

Природы не как пейзажа, но как сложнейшей, гармонически завершенной системы, не только породившей человека, но и осуществляющей контроль над ним. Я далек от мысли приписывать происходящее с Люсей влиянию мистических сил.

Нет, это вполне реальные силы, просто еще не до конца познанные наукой, ибо, как говорил в свое время Альберт Эйнштейн, "наука не является и никогда не будет являться законченной книгой. Каждый важный успех приносит новые вопросы.

Всякое развитие обнаруживает со временем все новые и более глубокие трудности". В самостоятельной замкнутой системе деревенского микрокосма, в то же время открытого для Вселенной, Люся оказалась не совсем инородным, но и не до конца родным телом: В данном же случае в работу вступили нравственные фильтры; основные среди них - память и вина. И путешествие героини - это прохождение именно через них, через эти нравственные фильтры, с целью очищения души.

Она вспоминает голодные послевоенные годы, когда боронила поле и изможденный конь Игренька упал, обессилев, - не Люсины побои, а ласка, доброе слово испуганной Анны подняли его тогда на ноги; вспоминает послевоенную страшную встречу с власовцем, который, конечно же, убил бы ее, если б не брат Миша, оказавшийся рядом. И она понимает, что эти воспоминания пришли не просто так именно сейчас и именно здесь; не просто так "и, повторившись, прежнее, бывшее когда-то давно, не исчезало совсем, а лишь отходило в сторону, чтобы увидеть, что с ней сталось после этого повторения, что в ней прибыло или убыло, отозвалось или омертвело навеки Ей казалось, что она умна, но мудрость была сильнее, и уму пришлось держать ответ перед нею; показная культурность подверглась испытанию исконной культурой чувств; она думала, что способна видеть всех насквозь, но оказалось, что она "одна среди чужого затаившегося безмолвия, где все сияние и внимание направлены только на нее.

Ей некуда спрятаться, ее видят насквозь". Таковы дети Анны, каждому из которых тоже, как видим, отпущен был свой, хоть и предварительный , последний срок, для того чтобы опомниться, задуматься.

Используют ли они его, тот срок? Так, как это сумеет сделать Анна и старинная ее подруга, соседка Мирониха. Мирониха в повести - словно часть образа самой Анны, до того как она стала совсем немощной. Именно она, Мирониха, частично помогает нам представить Анну деятельную, работающую, всегда куда-то торопящуюся.

Да и самые первые слова о соседке из уст Анны именно таковы: На месте-то никак и не сидится, все бы бегала. А пускай побегат, покуль ноги носят. Я бы сичас за ей тоже побежала, дак куды Старуха чутко прислушивается, надеясь понять, что происходит на соседкином дворе, посылает к ней Варвару справиться о здоровье. Для нее это совсем близкое ее прошлое, но и не только: Мирониха, в силу возраста и давней дружбы, - единственная, кто может понять Анну без пояснений: Потому старуха и обрадовалась появившейся подруге так, что в глазах сверкнули слезы; потому и откликается на шутливое Миронихино: Я к ей на поминки иду, думаю, она, как добрая, уж укостыляла, а она все тутотка" - грустноватой старческой шуткой в тон: Мне одной-то тоскливо будет лежать, я тебя и дожидаюсь".

Право на такое подшучивание друг над другом дают им не только долгие годы знакомства, но и старость сама по себе - одна на двоих, к которой они пришли через нелегкие испытания, через тяжелый труд, сделавший их лица черными, а руки похожими на ухваты. И то, что теперь впервые за столько лет они оказались в разном положении: Мирониха все еще бегает по деревне, ищет свою потерявшуюся корову, узнаёт все новости, а старуха Анна лежит лежмя, лишенная этого, - огорчает Анну.

Но это огорчение быстро проходит: А старухе надо выговориться о детях: Им тоже домой охота, я у них не одна. Я рази не понимаю Мне только бы Таньчору увидать" ; высказать последнюю просьбу "А ты, Мирониха, уж так и быть, помоги им сподобить меня, помоги" ; сделать последнее, может быть, признание "Это мне сам Бог дал тебя, Мирониха. Как бы я без тебя жила? Миронихе и самой скоро восемьдесят, и к ней дети который год подряд не едут и писем не пишут, - она поймет.

Независимо друг от друга эти старые женщины, умеющие думать о смерти без страха, уважительно, ибо это входит в систему их миропонимания, приходят к одному и тому же выводу, имеющему под собою как общефилософскую, так и этическую платформу.

Анной, Мирониха "думала о том, что хорошо бы им со старухой умереть в один час, чтобы никому не оставаться на потом". Но и Анна, прощаясь с соседкой, понимала, что, "быть может, оттого она и не умерла ночью, что не простилась с Миронихой, со своей единственной во всю жизнь подружкой, что не было у нее того, что есть теперь, - чувства полной, ясной и светлой законченности и убранности этой давней и верной дружбы.

Композиционно повесть построена так, что мы видим прощание Анны с миром по восходящей, - прощание как неукоснительное приближение к самому значительному, после встречи с чем все иное кажется уже мелким, суетным, оскорбляющим собою эту, расположенную на высшей ступени лестницы прощания, ценность.

Сначала мы видим внутреннее расставание старухи с детьми не случайно Михаил, как высший по духовным качествам среди них, будет последним, кого она увидит , затем следует ее расставание с избой, с природой ведь глазами Люси мы видим ту же природу, что и Анна, пока она была здорова , после чего наступает черед разлуки с Миронихой, как с частью прошлого; и предпоследняя, десятая глава повести посвящена главному для Анны: Десятая глава начинается с фразы: Делать больше на этом свете ей было нечего, и отодвигать смерть стало ни к чему".

Высочайший уровень, заданный этой вот мыслью о равноправии человека и смерти, об их изначальном соседстве, поддерживается автором на протяжении всей главы, сообщая ей удивительную психологическую насыщенность. Никому не дано знать в точности, что ощущает умирающий человек, кроме него самого, но это знание вместе с ним и уходит навсегда. Однако о самой смерти как о факте, и от него не в последнюю очередь зависящем, в определенном возрасте человек начинает задумываться всерьез, ибо она - одна из основных составляющих духовно-нравственного сознания.

Что она - возмездие или избавление? И в таком случае - за что и от чего? Анна исходит из того, что смерть затронет лишь ее тело, то есть произойдет естественный физиологический акт, который никоим образом не касается духовной сферы; в ее сознании душа, как некая субстанция, внешне сохраняющая невидимую и невесомую оболочку былого тела, продолжает существовать самостоятельно.

Принцип Memento mori Помни о смерти , заключающийся в том, что, делая любое дело, надо воспринимать его как последнее из отведенных тебе дел, не для нее: Другой вопрос - как он распорядится отпущенным, насколько он ответственен. Выходя за границы только физиологических процессов, Анна в своих размышлениях о смерти как о своеобразной нравственной ценности поднимается до философских обобщений, которые во многом являются открытием Валентина Распутина.

Этот "принцип равновесия", который она сама для себя придумала и в который свято верит, не лишен оснований, хотя и облечен в подобие сказки; но для Анны важна не форма, а смысл, и так важен, что она готова вступить в спор даже с Богом, когда, по ее мнению, незыблемый принцип этот нарушается: У маленького и смерть такая же маленькая, несмышленая, она заиграется с ним, забудется да по нечаянности и коснется его - и сама не поймет, что натворила.

А он-то, Бог-то, где был, куда смотрел? Грех, грех, когда ребенок, только-только родившись Зачем тогда его обманывали - рожали? Эти размышленья - не плод досужей фантазии, они выстраданы и тщательно обдуманы: Вспоминая о них, об отце, матери, сестрах, братьях, о своем старике, умершем своей смертью в войну, она приходит еще к одной важной мысли, которую Распутин затем разовьет до самостоятельной концепции в "Ярощянии с Матёрой": Такое спокойное, мудрое отношение к смерти, образное ее восприятие - признак цельности натуры, ее гармоничности.

Как о жизни Анна думала, что "потому-то и хватает человеку одной жизни, что она у него одна, - двух бы не хватило", так и смерть существует для нее только в одном-единственном обличье; как никогда она никому не завидовала, не хотела стать ни на чье место "для нее это было нисколько не лучше, чем хотеть себе в матери чужую мать или в дети чужого ребенка" , так и смерти она хотела своей, и если бы ей сказали, что придет другая - более поздняя и более покойная, - она бы, чего доброго, и не согласилась.

Именно вследствие этой цельности и гармоничности Анны воспоминания, приходящие к ней в последние часы жизни, светлы и легки вспомним для сравнения воспоминания Люси во время прогулки - насколько они мучительны, изматывающи.

Не первый раз Распутин говорит о возможности природы аккумулировать энергию одного человека, чтобы когда-нибудь передать ее другому. Вот и Анна, размышляя о себе, думает: Не потому ли и воспоминанья ее в целом добры, что она хочет оставить как можно больше именно такой, доброй, созидающей, энергии в окружающем мире?

И Илья в этих воспоминаньях не равнодушен, и Люся не жестока, и сама Анна молода и красива, живется ей на свете счастливо и радостно. Не знающая философских течений, никогда ничего не читавшая, потому что неграмотна, и не слышавшая имен Федорова и Ухтомского, старуха, воспринимая жизнь как непрерывный поток, не убывающий со смертью человека, интуитивно чувствует и цикличность этого потока, его спиралевидность, эволюционную цепь.

Ей неведома известная теперь каждому школьнику схема внутриутробного развития плода: Но "она помнит, что жила, это было совсем недавно", "до теперешней своей человеческой жизни она была на свете еще раньше.

Как, чем была, ползала, ходила или летала , она не помнила, не догадывалась, но что-то подсказывало ей, что она видела Землю не в первый раз" курсив мой. Но если логично это, то, значит, не лишено логики и ее заключение о пост-жизни, о последующем существовании; и когда Анна думает: Старуха не знает, что это будет, она представляет себе пока лишь переходный период, те мгновенья, когда энергия, хранящаяся в нынешнем ее теле, примет иную форму: Навстречу ей с лестницы напротив спустится такая же, как она, худая старуха и протянет руку, в которую она должна будет вручить свою ладонь И тогда вдруг справа откроется широкий и чистый, как после дождя, простор, залитый ясным немым светом"; она, "уже не владея собой, виновато подаст руку, чтобы поздороваться , и почувствует, что рука свободно, как в рукавичку, входит в другую руку, полную легкой, приятной силы, от которой оживет все еще немощное тело.

И в это время справа, где простор , ударит звон. Сначала он ударит громко, празднично, как в далекую старину, когда народ оповещали о рождении долгожданного наследника Старуха оглянется вокруг себя и увидит, что она одна: Она пойдет все дальше и дальше, а кто-то, оставшись на месте, ее глазами будет смотреть, как она уходит Лестницы тоже исчезнут - до следующего раза" курсив мой.

Я позволил себе привести столь большую цитату потому, что в ней, в этом размышлении Анны, присутствуют все ключевые моменты той философской системы, о которой шла речь выше; здесь точно зафиксированы, а иногда и дополнительно пояснены этапы перехода в иное состояние: Как видим, здесь нет устоявшихся примитивных суждений о рае и аде, о грешниках и праведниках, - выйдя из природы, человек в нее же и уходит, растворяясь в ней, по мнению живущих, а на самом деле, может быть, и сохраняя свою неповторимость.

Безусловно, возможны и другие трактовки этой грани разработанного Распутиным образа, но подобная трактовка позволяет более полно понять и спокойное отношение Анны к смерти, и ее готовность завершить земной путь, и ее "природность" как таковую - неотъемлемость от земли. После того, что Анна испытала, по-особому воспринимается последняя глава, символизирующая и последний же, "лишний" день ее жизни, в который, по собственной мысли, "она не имела права заступать".

Происходящее в этот день представляется действительно суетным и агоническим, будь то обучение неумелой Варвары обвыванию на похоронах или несвоевременный, вызывающий отъезд детей. Пожалуй, Варвара могла бы механически заучить прекрасное, глубокое народное причитание:. Но даже если б она и заучила эти слова, все равно не поняла бы их и не дала бы им толку.

Да и заучивать не пришлось: Варвара, сославшись на то, что ребят оставила одних, уезжает. А Люся и Илья и вовсе не поясняют причину своего бегства. На глазах рушится не только семья она давно развалилась - рушатся элементарные, фундаментальные нравственные устои личности, превращая внутренний мир человека в руины.

Мне ничё боле не надо. Я говорю вам, что помру, и помру", - последняя просьба эта осталась неуслышанной, и это даром не пройдет ни Варваре, ни Илье, ни Люсе. Это был для них - не для старухи - последний из последних сроков.

Анне оставалось жить несколько часов. Судьба зачем-то еще попыталась отвлечь ее парой бесцветных - не радостей даже, так - моментов: Ей было уже все равно. Даже на обиду не хотела она тратить силы, которые теперь пригодятся ей для последнего, незаметного, но куда более важного, нежели обида. А может, пожалела их в очередной раз, сирых своих, - ведь обида-то получилась бы смертная. Но мы-то все пока остались.

Как зовут нас - не Люсями ли, Варварами, Таньчорами, Ильями? Впрочем, не в имени дело. И старуху при рожденьи могли назвать не Анной. Повесть "Последний срок", над которой Валентин Распутин начал работать в году, впервые была опубликована в журнале "Наш современник", в номерах 7, 8 за год.

Она не только продолжала и развивала лучшие традиции отечественной словесности - в первую очередь традиции Толстого и Достоевского, - но и сообщала новый мощный импульс развитию современной литературы, задавала ей высокий художественно-философский уровень. Повесть сразу же вышла книгой в нескольких издательствах, была переведена на другие языки, издана за рубежом - в Праге, Бухаресте, Милане, Будапеште, Штутгарте, Софии.

Пьесу "Последний срок" поставили в Москве во МХАТе и в Болгарии. Слава, принесенная писателю первой повестью, была прочно закреплена. Место Валентина Распутина в литературе определилось окончательно.

Об этой повести Валентина Распутина написано столь много и у нас в стране и за рубежом, сколь, вероятно, ни о каком другом его произведении; она издавалась около сорока раз, в том числе на языках народов СССР и на иностранных языках. Одной из лучших книг о минувшей войне назвал ее Виктор Астафьев, отметив "потрясающую, глубокую трагичность"; о том, что она получила европейское признание, писала югославская газета "Книжевне новине"; о признании, наконец, говорит и то, что, опубликованная в году в журнале "Наш современник", она была удостоена в году Государственной премии СССР.

В чем сила этого произведения и почему оно вызвало такой интерес, привлекло к себе всеобщее внимание, стало в ряд поистине выдающихся, классических книг современности? Конечно, одним словом на эти вопросы не ответить - нужен детальный анализ, и долгие размышления. Да, в отличие от других повестей Распутина, здесь она явно присутствует, постоянно держа читателя в напряжении.

Безусловно, и это тоже, хотя сходные темы можно обнаружить и в "Сотникове" Василя Быкова, и в "Дезертире" Юрия Гончарова. Высочайшим психологизмом и глубиной разработки образов? Но это можно сказать и о "Последнем сроке", и уж тем более о "Прощании с Матёрой". Однако "Живи и помни", как никакое другое произведение этого писателя, являет собою именно трагедию - во-первых, и именно путешествие: Да, повесть была высоко оценена, но далеко не все и не сразу правильно ее поняли, увидели в ней те акценты, которые были проставлены писателем.

Некоторые отечественные и зарубежные исследователи определили ее в первую очередь как произведение о дезертире, человеке, сбежавшем с фронта, предавшем товарищей. Но это - результат поверхностного прочтения. Сам автор повести не раз подчеркивал: Писателю не нужно, чтобы хвалили, а нужно, чтобы понимали". И критики, основывавшиеся не только на внешнем движении сюжета, но в первую очередь на внутренней философии характеров, отмечали, что "повесть Валентина Распутина - не о дезертире, а о русской женщине, великой в своих подвигах и в своих несчастьях, хранящей корень жизни" А.

С Настёной мы встречаемся на первой же странице повести. Но еще раньше, буквально во втором же абзаце, мы узнаём о существовании семьи и это важно Гуськовых. Потом уже, когда мы поймем, что она распадается, на глазах разваливается, разрушается бесповоротно и навсегда, - потом еще раз вспомним, как тревожно екнуло сердце от самой что ни на есть рядовой с виду информации: Кто-то, хозяйничавший здесь, прихватил заодно с полки добрую половину листового табаку-самосаду и позарился в предбаннике на старые охотничьи лыжи".

Казалось бы, ну вор и вор. Однако же топор-то спрятан был под половицей, - значит, взять его мог только тот, кто об этом знал, только свой. Именно эта мысль, пришедшая на ночь глядя в голову Настене, невестке Михеича, напрочь лишила ее сна. Она почти и не спала, "а утром чуть свет решила сама заглянуть в баню", внюхивалась в банный воздух, искала что-то, только ей одной ведомое, да и весь день только и делала, что "как завороженная, посматривала на баню".

То, о чем она смутно догадывалась, было слишком страшно для нее самой; и скорее для того, чтобы отмести подозрения, чем утвердиться в них, она на следующий же день тайком отнесла в баню большую ковригу хлеба: С первых же страниц повести автор не только заинтриговывает нас сообщением о пропаже, но и позволяет, пока лишь издали, контурно, наблюдать за происходящим в душе героини.

А происходит, видимо, нечто неординарное. Настена не в состоянии сохранять покой, что-то гложет ее, заставляет совершать поступки, не запланированные ранее: И то ли она идет на поводу у беспощадной судьбы, сама приближая то, что предначертано, то ли судьба, видя ее мучительные поиски ответа, уступает, но среди ночи "дверь вдруг открылась, и что-то, задевая ее, шебурша, полезло в баню".

Это муж Настены, сын Михеича, Андрей Гуськов. И первые же его слова, обращенные к жене, - "Молчи Настена. Словно ничего важнее этого и не существует для него в мире. Сколько раз потом всплывет еще оно, это "Молчи! Именно - просьбу, потому что не страх она испытывает, а другие чувства, в которых не так-то легко разобраться даже ей самой. Так заканчивается первая глава повести, в которой появились и главные герои, и само по себе ощущение чего-то неладного, тревожного, может быть даже запредельного, что распространилось уже не только на самих героев, но и - подспудно, невидимо - на окружающую природу и на ее неотъемлемую часть, деревню Атамановку.

Как и в других повестях Валентина Распутина, в "Живи и помни" многое показано из наблюденного писателем в действительности. Во-первых, сама Атамановка - родная деревня прозаика Аталанка. Мне довелось увидеть, как вели через деревню пойманного мужика-дезертира. Этот случай запомнился, вернее я вроде о нем забыл, но потом во мне ожили все подробности события". Наверное, само по себе наблюдение не смогло бы лечь в основу такого полотна, как "Живи и помни", чтобы предельно заполнить его, но оно послужило толчком, поводом к сюжету, движущими силами которого стали любовь и ненависть, добро и зло, жизнь и смерть, а заглавной мыслью, по мнению одного из критиков, - "показать, как, нарушив долг, человек тем самым ставит себя, пытаясь спасти жизнь, вне жизни Даже самые близкие люди, его жена, отличающаяся редкой человечностью, не может спасти его, ибо он обречен своим предательством" Е.

Вот оно, одно из точнейших наблюдений: В этом изначальная трагедия - трагедия глобальной несовместимости, разрешить которую не может даже сила любви, ибо и любовь разбивается о предательство. Любила ли Настена своего мужа? И что такое для нее любовь? И в чем она видит смысл семейной жизни? Это очень важные вопросы; только найдя на них ответ, можно понять случившееся и дать ему верную оценку. Но для того чтобы приблизиться к ответу, необходимо сделать небольшой экскурс в историю отношений Настены и Гуськова.

Встретились они после голодного тридцать третьего года, когда девушка немного пришла в себя, потому что "ухнул такой урожай, что не отъесться было бы стыдно Разгладились ранние морщины на лице, налилось тело, на щеках заиграл румянец, осмелели глаза". До этого ей пришлось немало натерпеться горя: Потом, ради того же куска хлеба, стала гнуть спину на теткину семью. И когда Андрей предложил ей выйти за него замуж, "Настена кинулась в замужество, как в воду , - без лишних раздумий: Правда, на новом месте, в Атамановке, ведущей свою историю от деревни Разбойниково, где и впрямь раньше промышляли разбоем, работать довелось еще больше, да к тому же под присмотром строгой свекрови, - но это был уже и ее дом, к которому надо привыкать.

Любила ли Настена Андрея? Да, любила, но в этом ее чувстве преобладали те стороны, которые в иных случаях обычно воспринимаются как второстепенные. Во-первых, она испытывала к нему чувство благодарности: Затем к этому примешалось чувство вины: Правда, мужниной доброты хватило всего на год, а затем он даже избил ее до полусмерти, но Настена, следуя старому правилу: Это была любовь-привычка, как бывает более удачная любовь-жаление.

Другой Настена не ведала, да и не доведется ей изведать, потому что одним из главных правил для нее в семейной жизни была верность. Наверное, отношения их стали бы намного лучше - все к тому шло, но "началась война, покорежила и не такие надежды". Настена ждала, переживала, как и все, - год за годом, до самого сорок четвертого, когда Андрея ранили. Она уже засобиралась к нему в госпиталь, чтобы хоть ненадолго разорвать эту разлуку, да он написал, что сам приедет на побывку; затем обиженно сообщил, что его выписывают и сразу отправляют на фронт; а затем и вовсе пропал.

А "в крещенские морозы из тайника под половицей в гуськовской бане исчез топор". Писатель настойчиво возвращает нас и к самому случаю пропажи, и к этому в своем роде символу - топору. Судьба уже занесла его над Гуськовым, как и сам он однажды занесет его и опустит, вымарав обух в крови.

Но ходить под занесенным топором, точно знать, что он непременно опустится и не ведать лишь, когда это случится, - мучительно, тяжко, невыносимо. Гуськов сам избрал этот крест, эту муку, но, увы, не только ему доведется нести тот смертный крест и избывать ту неизбывную муку. Однако об этом он, охваченный только одной жаждой - выжить во что бы то ни стало, - не думал.

Он думал о себе, изначально о себе и только о себе, чем уже отделил себя от других, поставил вне общества, внутренне сделал себя изгоем. Кто он, этот человек, и что позволило ему совершить поступок, презираемый всегда и везде, независимо от века и национальности? Работящий крестьянский мужик, который и на войне несколько лет подряд честно делал свое дело и даже заслужил уважение товарищей: Как осмелился он предать их и на каком основании решил, что они могут погибать, а он обязан выжить?

Трусость, малодушно, хитрость, жестокость? Прежде всего - эгоизм, который В. Сухомлинский назвал "первопричиной рака души", а М. Горький - "родным отцом подлости". На все и на всех он обижен, и автор тщательно подчеркивает эти обиды Гуськова, заостряя на них читательское внимание. Если человек замкнут только на себе, на личном благополучии, то он, коль вдуматься, живет зря, и эта зряшность не проходит незаметно: Гуськов, зная грех за собою, и других пытается судить хотя ему ли судить?

Его закопченная постоянно тлеющей мыслью о собственной подлости душа уже не пропускает даже лучика из нормальной жизни, которой он противопоставил себя и которую по этой же причине возненавидел, как уже недосягаемое, безвозвратно потерянное. Даже Настене в первую встречу он говорит слова, напрочь перечеркивающие их прежние отношения: Скажешь кому - убью.

Убью - мне терять нечего. У меня теперь рука на это твердая, но сорвется". Теперь для него все враги: С первых же страниц повести в нас возникает активно поддерживаемое писателем отвращение к Гуськову. Не зря же автор еще в первой главе представляет его как нечто страшное и даже неодушевленное: Настена нужна ему лишь как добытчик - принести ружье, спички, соль. Надо обладать характером этой женщины, чтобы лонять Гуськова.

Чувствуя в себе начинающийся надлом, раздвоенность "Она вдруг спохватилась: На оборотень ли это с ней был?.. И замерла от предательской мысли: Вслед за нею и мы постепенно приходим к такому пониманию. Нет, не к оправданию, не к прощению - это невозможно, ибо Гуськов совершил преступление из тягчайших, но именно -- к пониманию, чему способствует глубокое раскрытие автором процессов, происходящих в душе героя.

Перед нами приоткрывается трагедия , а трагедия, с кем бы ни происходила, требует к себе уважения, потому что она - не просто поединок жизни и смерти, а - последний поединок, в котором победа уже предрешена. Поначалу Андрей и не помышлял о дезертирстве, хотя бы потому, что прекрасно помнил "показательный расстрел, который ему довелось видеть весной сорок второго года": Но мысль о собственном спасении естественная мысль, если она не преобладает над прочим, не глушит чувство долга, ответственности жила в нем постоянно, все больше переходя в страх за свою жизнь: Не из этой ли мысли и родился затем роковой поступок?

Когда его действительно ранило и он, почти три месяца провалявшись в новосибирском госпитале и настроившись на короткую поездку домой, понял, что поездке не бывать, не неумение срочно перестроиться, а именно боязнь, да еще "обида и злость на все то, что возвращало его обратно на войну", сыграли решающую роль.

Да, конечно, трудно было отказаться от выстроенных уже планов, желаний, которыми пропиталась каждая клетка его организма. И, если разобраться, не лишено логики его соображение: Разве это правильно, справедливо? Ему бы только один-единственный денек побывать дома, унять душу - тогда он опять готов на что угодно".

Наверное, будь госпиталь подальше от родных мест - к примеру, в Москве или в Казахстане, - ему и в голову бы не пришло бежать. Но именно эта вот призрачная близость, помноженная на эгоистическое желание выжить, только бы выжить самому, и стала испытательной, окончательно определившей отношение человека к таким понятиям, как честь, долг, достоинство, ответственность, наконец товарищество.

Его изначальная, родившаяся еще в день ухода на войну "обида на все, что оставалось на месте, от чего его отрывали и за что ему предстояло воевать", сейчас вспыхнула с новой силой: И обила победила в нем.

Вернее, он позволил ей одержать эту победу. Позволил, если даже не помог своим согласием, непротивлением соблазну. Не "судьба его свернула в тупик, выхода из которого нет", а он сам указал судьбе маленькую лазейку, трещинку в своей душе, сквозь которую она и вывела Гуськова на бесповоротный путь, упирающийся в стену. Произошло то, о чем В. Распутин затем скажет в одной из бесед, посвященных этой повести: Гуськов на эту дорожку ступил до факта предательства, он был уже подготовлен внутренне тем, что допускал возможность побега.

И, совершая его, направившись в обратную от фронта сторону, Андрей думает больше о том, что ему грозит, что поставят в вину, чем о недопустимости этого шага вообще, ибо "на войне человек не волен распоряжаться собой, а он распорядился"; на фронт он шел вместе со всеми, а вернуться захотел отдельной дорожкой.

Показывая нам трагедию Настены и Андрея она у них скорее у каждого своя, чем одна на двоих, потому что у каждого - разная , Распутин исследует деформирующее влияние на человека силы, название которой - война. И в этом смысле "Живи и помни" - повесть именно о войне, и по праву она стоит в ряду антивоенных шедевров современной классики.

Не будь войны, видимо, и Гуськов не поддался бы только смертью внушенному страху и не дошел бы до такого падения. Возможно, с детства поселившиеся в нем эгоизм и обидчивость в немалой степени переданные единственному ребенку матерью, Семеновной нашли бы выход в каких-то формах, но не в столь уродливой. Не будь войны, по-другому сложилась бы и судьба подруги Настены, Надьки, оставшейся в двадцать семь лет с тремя ребятишками на руках: Но она была, она шла, на ней гибли, и мы это чувствуем, читая повесть, хотя не встречаем прямых описаний боев.

А он, Гуськов, решил, что можно прожить по другим законам, чем весь народ. И это несоизмеримое противопоставление обрекло его не просто на одиночество среди людей, но и на непременное ответное отторжение. Не понимать этого он не мог, но что-то властно толкало его, заставляя вступать в противоречие с разумом.

Да, дезертировать он не собирался, это случилось непреднамеренно: Но ведь мог же вернуться, еще мог! И уже не желание увидеть близких руководило им "Никаких чувств от встречи с родной деревней он не испытывал - не в состоянии был испытать" , а только страх перед наказанием, словно то наказание, на которое он сам себя обрекал, было легче, - ведь уже в первые дни, найдя случайный приют у доброй глухонемой Тани, он "срывался, и принимался вышагивать, стараясь унять навалившуюся боль; избенка от его тяжелых шагов сотрясалась, а он все метался и метался из угла в угол и никак не мог успокоиться.

Он как-то враз опостылел себе, возненавидел себя Воистину о такой ситуации великий немецкий поэт Ф. Шиллер когда-то сказал, что лучше страшный конец, чем бесконечный страх. Гуськов предпочел жить в страхе, хотя не мог не понимать, что, какие бы планы он ни строил, само по себе существование его временно, призрачно, эфемерно. Единственное, в чем он ни на миг не сомневался, так это в том, что "надо объявиться Настене, больше некому.

Образ Настены - этический центр повести. Она, а не Гуськов, - главная героиня. И трагизм заключается помимо прочего в том, что они, бесконечно далекие друг от друга по своему характеру, мирочувствованию, душевной структуре, вынуждены быть вместе, называться мужем и женой. Дезертир Гуськов и добровольно принимающая на себя его вину Настена; предельно эгоистичный, замкнутый, погрязший в разладе с собою и людьми муж и взявшая на себя ответственность за это жена, чьи благородство, распахнутость миру и высочайшая нравственная культура способны служить эталоном добродетели.

Конечно, Настена сама себя поставила в очень сложное положение. Так что же - могла? В том-то и дело, что нет. Но не вина это ее и не беда - это единственно возможная для нее форма существования: Кто же мог подумать, что этим замечательным человеческим качествам жизнь уготовит такое испытание?

Положительные сами по себе в нормальной обстановке, они не должны вроде бы в том же виде быть направлены на преступника, на дезертира. Но преступник этот - муж.

А Настена, дитя простоты и милосердия, с самого начала мечтала любви и заботы "отдавать больше, чем принимать, - на то она и женщина, чтобы смягчать и сглаживать совместную жизнь, на то и дана ей эта удивительная сила, которая тем удивительней, нежней и богаче, чем чаще ею пользуются". И впервые, может быть, в жизни чувствует она душевный разлад, дискомфорт, разлом.

Права перед собою - не права перед людьми; помогает Андрею - значит, предает тех, кого и он предал; честна перед мужем - грешна в глазах свекра, свекрови и всей деревни. За что ей такое наказание? И Настена сама придумывает себе вину: Не из-за нее ли больше всего его потянуло домой?.. Он перед отцом и матерью не открылся, а перед ней открылся.

И, может, смерть оттянул, чтоб только побыть с ней. Так как же теперь от него отказаться? Это совсем надо не иметь сердца, вместо сердца держать безмен, отвешивающий, что выгодно и что невыгодно. Тут от чужого, будь он трижды нечистый, просто не отмахнешься, а он свой, родной Их если не Бог, то сама жизнь соединила, чтоб держаться им вместе, что бы ни случилось, какая бы беда ни стряслась".

Так пытается успокоить себя Настена, разделяя вину мужа, - но и другая мысль не дает ей покоя: Господи, научи, что делать! Именно потому и не открылся Андрей родителям, что и позор был велик, и проклятие настигло бы мгновенно; именно потому заклинает он Настену, чтоб никому не говорила; требует, умоляет, угрожает "Ты никогда никому, ни сейчас. Или я и мертвый тебе язык вырву". И тут он прав, выделяя жену из всех, - действительно, только она могла сохранить его черную тайну, потому что хранить ее, быть сообщником - грех не менее тяжкий, чем сам поступок Гуськова.

Андрей единственный, кто может продолжить во времени род Гуськовых. Погибни он в бою - вступили бы в силу свои законы, понятные и Михеичу, и односельчанам. Но он решил быть выше этих законов, не осознавая поначалу, что на самом-то деле стал неизмеримо ниже их, а затем - и вовсе вне законов вспомните здесь тезку героя, Андрия из "Тараса Бульбы". Не сострадание к старикам, не боязнь принести им горе, а страх за себя диктовал Гуськову слова, которые он говорил жене: Настена же пока еще не понимает всего ужаса этих слов.

Ведь если никогда и никому, то зачем жить? Сама излучающая доброту, она склонна, в отличие от Андрея, и о людях думать так же.

Отдавая себе отчет в том, что "не вынести Андрею этой вины, не зажить, не заживить никакими днями. Она ему не по силам", Настена надеется на человеческое понимание; быть может, эта надежда пока и позволяет ей жить: Моя мать давно еще говорила: Не люди они, что ли? Но насколько основными, питающими душу Настены силами являются любовь и вера в людей вообще и в человека как носителя добрых начал настолько же в Андрее преобладают обида и злоба. И если после того, как их первая встреча состоялась, мы наблюдаем мучительные метания Настены, ее попытки примирить непримиримое, движения души между взаимоисключающими магнитами - людьми и Андреем, желание сделать выбор и невозможность этого выбора, то у Гуськова видим лишь неуклонное опускание, снижение до звериного уровня, до биологического существования.

Настене, во многом понимающей мужа, кажется, что и он ее понимает. Она видит то, что хочет увидеть; для нее "за кадром" остаются такие сцены озверения мужа, как убийство косули, теленка, "диалоги" с волком и т. Знай она все это, да еще желание Гуськова сжечь мельницу, да многие его мелкие пакости, может, она и смогла бы принять более радикальное решение: Этим она спасла бы и себя, и будущего ребенка.

Но жалость к мужу ведь никто, кроме нее, не знает о его существовании здесь, а значит, некому будет и поддержать его, дать кусок хлеба оказалась сильнее. И, вероятно, Настене действительно труднее было бы выжить, уехав, чем терпеть муки, оставшись: Судьба когда-то словно нарочно свела их воедино, чтобы еще раз убедиться на этом жестоком эксперименте, насколько сильно добро и сможет ли оно одержать верх в противоборстве со злом.

И судьей на сей раз в лице еще не родившегося ребенка было избрано само будущее. Узнав о том, что Настена наконец забеременела, Андрей первым делом видит в этом оправдание своего предательства, считает, что не зря сбежал с фронта: Это больше всякого оправдания Это ж кровь моя дальше пошла"; судьба "меня с войны сняла и сюда направила. Может, против сил моих направила, чтоб успеть нас до смерти моей свести"; "Роди ты, я себя оправдаю, для меня это последний шанс"; "Спаси мою душу" Снова - о себе, только о себе, потому что увидел хоть какой-то выход из нынешнего озверения.

И - ни мысли о жене, о том, что для нее это куда более важно ведь сколько вытерпела, выстрадала , но - каково ей теперь? И само-то счастье в неподходящее время взошло, и объяснить его ничем нельзя: Я же середь людей живу - или ты забыл? Что я им, интересно, скажу? Что я скажу твоей матери, твоему отцу? И в ответ слышит то, что и должен был сказать Гуськов: То есть, получается, и на теперь уж вовсе безвыходное положение жены, и на людей.

Для него известие Настены - прежде всего ниточка, соломинка, за которую он жаждет зацепиться в этой жизни, и на еще не родившегося ребенка переложив часть своего преступления: Он и думать не думает о том, что отец обязательно спросит у Настены, где ружье, и ей надо будет что-то отвечать; мать заметит беременность, и надо будет как-то объяснять. Достанет ли ее сил на все это? Михеич уже заподозрил что-то и врасплох застал ее вопросом, не знает ли она, где Андрей.

Настена и от этого почувствовала едва ли не предел. Не мало ли для этого одного человека, его хитрости и изворотливости, какими бы удачными они ни были? Не слишком ли большой принимает он грех?

Вероятно, будь тридцатилетний Гуськов на месте Настены, он со своими представлениями о долге не продержался бы и месяца. Скрываясь в тайге, он рассчитывал на жалость и помощь жены, да и сам не уставал себя жалеть после приступов угрызений совести, которые чем дальше, тем реже посещали его. Ей же ни на чью жалость и ни на чье понимание надеяться не приходилось. Она приносила свою невидимую героическую жертву - он оставался лишь потребителем, иждивенцем.

Настене "случившееся вдруг открывалось такой проваленной, бездонной ямой, что от страха перехватывало дух", но страх этот не был окрашен злостью, ненавистью, - в отличие от гуськовского страха он не был направлен только на себя. Андрей же даже "говорил с той рвущейся, прыгающей злостью, какая бывает, когда ее не к кому обратить".

Он искал виновных, искал самооправдания. И если поначалу содеянное представляется ему самому гнусным, подлым "За это, если бы можно было расстреливать, а после сызнова поднимать, расстреливали бы по три раза. Чтоб другим неповадно было" , если он согласен видеть в себе некую даже предрасположенность "свинья грязи найдет" и способен хотя бы мельком, на словах, проявлять заботу о ближних "Я не хочу, чтоб в тебя, в отца, в мать потом пальцем тыкали" , то прогрессирующая деградация лишает его затем всяческой критической самооценки.

Период вины, словно ненароком забредший в его душу, прошел достаточно быстро; вина была изгнана, поскольку, являясь чувством для этого человека инородным, не могла соседствовать рядом со своими антиподами - обвинением всему миру, обидой на весь мир. Порою мазохистски ненавидя себя словно он мог умалить этим ненависть других к себе , он ожесточался и переносил жестокость на все окружающее. Казалось, не было вокруг птицы, зверя, растения, постройки, которые не раздражали бы его: Живя в зимовье и добывая с помощью принесенного женою ружья дичь для пропитания, Гуськов уже постепенно перестает быть человеком и становится вооруженным человекообразным зверем.

Пока процесс еще внутри, не виден; пока сами приходы Настены еще помогают ему сохранять обличье, держаться на плаву, но первые толчки, позывы уже зафиксированы писателем в сцене охоты на косуль. Подстрелив одну из них, он "не добил ее, как следовало бы, а стоял и смотрел, стараясь не пропустить ни одного движения, как мучается подыхающее животное, как затихают и снова возникают судороги, как возится на снегу голова. Уже перед самым концом он приподнял ее и заглянул в глаза - они в ответ расширились Он ждал последнего, окончательного движения, чтобы запомнить, как оно отразится в глазах Закономерно, что после этого случая, отпугивая повадившегося ходить к зимовью волка, Гуськов и сам завыл по-волчьи, да так, что поразился сходству голосов.

А затем, уже в апреле, совершил логически вытекающий из его переменившегося образа жизни шаг, который все исследователи, писавшие о повести, иначе как убийством не называли. Говоря о детском своем воспоминании помните? Распутин подчеркнул конкретную деталь: Этот случай нашел отражение в повести, причем описан он так, что демонстрирует полное моральное падение Гуськова, доказывает окончательное его озверение.

Когда лед к середине апреля на Ангаре стал совсем ненадежным, Гуськов в последний раз взял в бане мешок с продуктами, приготовленный Настенок; теперь она раньше чем через месяц не объявится, надо ждать полой воды, чтоб перебраться на его берег на лодке. Природа сама наконец решительно разделила их, оставив по разные стороны реки. И если до этого Андрей еще как-то готовился к общению с женой, с живым человеком, то, оставшись один, он с торопливой готовностью признал нормы поведения одинокого плотоядного существа в природе: По-звериному же прощался он и с остатками снега, "веря, что нового снега ему не видывать", что он "прожил последнюю осень, последнюю зиму, пропускает последнюю весну, впереди последнее лето", и зная, что вместе с сорванным льдом "грянет какая-то новая, переломная судьба".

В таком состоянии и вышел он тем весенним днем к деревне, сам еще не зная зачем, но подчиняясь властному внутреннему зову. В деревне справляли Первое Мая, до конца войны оставалось всего несколько дней, и Гуськов, особенно остро почувствовавший свою ненужность, покинутость, наполнялся, может быть, запредельной энергией отчуждения, которая должна была найти выход.

И тут на глаза ему попалась корова с маленьким теленком. Он пытался отогнать телка от матери, но она отогнать не давала, и тогда "злость у человека перешла в ярость": На глазах же у коровы он ободрал теленка, разрубил тушу на части. Он и сам понимал, что это именно убийство, садистское, жестокое, противоестественное, и он "не знал, только ли ради мяса порешил телка, или в угоду чему-то еще, поселившемуся в нем с тех пор прочно и властно".